Журнал
 Главная
 Текущий номер
 Лица
 Архив
 Авторы
Рубрики
 Интервью
 Проза
 Поэзия
 Публицистика
 Личный опыт
 Архивы русской эмиграции 
 Записки библиофила
 История искусства
 Редакционные
Обозрения
 Музыкальные
 Книжные
 Архитектурные
 Иммиграционные
Информация
 Рекламодатели
 Художники
 Издательство МУЗА
 Подписка и магазин

  
№ 19  Январь, 2006 


"Астрофизика сегодня"

 

  
 Интервью физика

 Игоря Москаленко

 

 

 специально для Terra Nova

 


Игорь Москаленко, доктор наук (Ph.D.) ведущий ученый группы физиков Стэндфордского университета, занимающейся исследованием свойств материи и астрофизикой. Работал в России, Польше, Италии, Германии и Франции над аналогичными проектами. В США переехал в 1999 году. Под свои программы неоднократно получал гранты ведущих мировых исследовательских организаций, включая НАСА (NASA). Один из двух создателей широко используемой модели Галактики GALPROP и популярного научного сайта. Разработки Москаленко являются одной из ключевых тем в ряде научных экспериментов на орбите и в стратосфере, в том числе в международном  проекте запуска орбитального гамма-телескопа GLAST в 2007 году.

TERRA NOVA: Игорь, как началось Ваше увлечение наукой?

Игорь Москаленко: Все началось в раннем детстве. Мой отец закончил МИЭМ, всю жизнь активно занимался математикой, мама - экономист. Я родился в 1962 году. Отец с детства приучил меня решать задачи. Даже когда мы гуляли, еще до школы, прямо на улице он всегда задавал какую-нибудь задачку. Приносил домой простейшие задачки, типа уравнений с одним неизвестным, мне страшно нравилось их решать. Так что, попав в школу, я ничего не делал до седьмого класса, потому что уже всё знал. Кроме математики мне в какой-то момент очень понравилась химия, все учебники по которой я прочитал за одно лето. После этого долго занимался опытами, приводя в ужас моих родителей. Испытал большое влияние журнала Химия и жизнь, откуда черпал многие нужные сведения...

 В то время Химия и жизнь был, кстати, прекрасным источником не только технических знаний, там публиковались хорошие литературные материалы. Но не все это знали...

Да, это правда. И вот частенько, когда родители приходили домой, комнаты были наполнены синим или красным дымом от моих экспериментов. Потом я также увлекался геологией, минералогией и, наконец, астрономией. Даже сделал телескоп. Сам шлифовал зеркала. На телевидении в то время были всякие обучающие программы, и я тоже там выступал и рассказывал, как можно сделать телескоп из подручных средств. Еще мне повезло со школьными учителями. Хотя это была обычная московская средняя школа (№ 546), но там были замечательные учителя математики и химии. Математик, например, делил класс на группы: тех, кому все надо повторить несколько раз;  тех, кого не надо было тормозить; и тех, кто посредине, и с каждой группой работал по разной методике. Быть в способной группе было страшно интересно. Потом я ходил на курсы подготовки в МИФИ вместе с другом, которому тоже очень нравились физика и математика. В то время я и начал изучать опыты Резерфорда, атомную и ядерную физику. Мой дядя тогда работал в институте редкоземельных металлов. Я сказал ему как-то, что хочу повторить опыты Резерфорда по рассеиванию альфа-частиц, и мне для этого нужен уран. Тогда он принес мне в кармане кусок урана. Я сделал для него куб из свинца, просверлил отверстия, положил его туда... Проблема была в том, что альфа-частицы далеко не летят, и мне была нужна очень тонкая фольга. Лучше всего из золота и, практически, просвечивающаяся. Мы такой найти не смогли, так что опыт пришлось свернуть, а уран отдать дяде. Далее в моей жизни была длинная цепь случайностей, где, казалось бы, возникал всегда один вариант выбора, но этот вариант был правильным. Так, например, в самом конце школы я поссорился с другом на почве решения одной задачки и, в результате, пошёл поступать в МГУ, а не в МИФИ. У нас на физфаке МГУ были очень хорошие профессора, преподаватели. Друг же, проработав физиком какое-то время,  ушел в бизнес и теперь стал директором спортивных передач на российском телеканале.

Очень характерное развитие карьеры научного специалиста в России...
А что Вы думаете насчёт этой цепочки событий (и последующих) были ли они, действительно, случайными? По-моему, все случайности закономерны, просто мы этого не всегда понимаем...

Может быть, мы этого не понимаем. Универсального ответа нет, каждый должен решать для себя. Дело в том, что я этим случайностям всегда подчинялся. Тем более, что в жизни у меня было очень мало выбора куда пойти, где работать... Никогда не выбирал и никогда не жалел. Если человек чувствует в себе желание и силы работать, то куда бы он ни пошел все равно своего добьется.

Как Вы стали именно физиком-теоретиком?

Сначала я очень хотел стать экспериментатором, работать в Дубне. Одно время также нравилась работа программиста. Начал писать на ассемблере.

Не на языке ли ассемблера любимого нами IBM-360, скопированного в советскую систему ЕС?

Да, на нем самом, в университете многие на ней работали, включая многочисленных выпускников из спецшкол, интерната МГУ и т.п. У них уже в школе были ЭВМ, а в простых советских школах не было. Это было страшно интересно. Так что где-то в середине учебы у меня возник выбор стать системным программистом или физиком. И тогда я решил программистом я ещё успею, а сейчас лучше стать физиком. Привлекала меня работа экспериментатора, исследования элементарных частиц. И тогда научный сотрудник института ядерной физики МГУ Попов, работавший в той лаборатории, куда я потом и распределился, сказал мне похожую вещь: экспериментатором стать ты еще успеешь, а вот теоретиком лучше сейчас. Вот так я и стал теоретиком. Особенно интересно было заниматься физикой элементарных частиц, теорией поля и смежными областями. Люди, с которыми я работал, принадлежали к школе Ландау. Работали там очень много и нагружали всех  так, что всегда оставалось ощущение, что работа недоделана...

Очень знакомая ситуация. Все наши силиконовые компании именно так и работают у людей перманентное ощущение недоделанности...

А при этом все выкладывались полностью... Я работал в атомно-ядерной лаборатории профессора Балашова, а вот астрофизикой никто там до меня не занимался. И это продолжалось вплоть до 1987 года, до конференции по космическим лучам в Москве. На нее я, как водится, попал случайно, один коллега предложил присоединиться к оргкомитету во время неформального разговора в столовой. На этой конференции я познакомился с коллегами из Польши, и вскоре они меня пригласили поработать с ними. Это был 1990 год, там как раз произошла революция, смена власти, так что к моему приезду там уже расцвела экономика и царила эйфория.
Я работал в университете в Лодзи, атмосфера способствовала продуктивности,  за  первые полгода  я выдал шесть статей. Тогда же у меня появилась уверенность в себе и понимание, что я могу работать один, если понадобится.
В 1991 году я вернулся в Москву и сказал, что хочу работать над собственными идеями.

Такая постановка вопроса далеко не всегда воспринимается позитивно...

В результате возник конфликт с шефом, и я решил уйти в другой отдел. Меня брали в отдел профессора Тверского известного теоретика-космофизика, открывшего радиационные пояса Земли одновременно с американцем Ван Алленом. Предоставляли полную свободу тематики, а мой шеф не отпускал. Закончилось тем, что в последний день своей жизни (ещё одна случайность) тогдашний директор Теплов подписал приказ о моем переходе. Если бы этого не произошло, жизнь моя, наверное, сложилась бы совсем иначе. Тем временем, как вы помните, ситуация в стране резко ухудшилась, зарплаты были мизерные, и кормились мы только на гранты, которые пробивали с большим трудом.

Где Вы потом работали, до приезда в Америку?

Сначала была Франция, где однажды путешествуя  в промежутке между двумя конференциями я, опять же совершенно случайно, оказался в Париже. Там, я заглянул в астрофизический институт,  где, поговорив с коллегами, получил приглашение поработать в Тулузе, в центре по исследованию космических излучений. Это был очень продуктивный год. Потом работал в Италии и несколько лет в Германии, в институте Макса Планка, недалеко от Мюнхена, где в качестве приглашенного ученого участвовал в астрофизических программах и разрабатывал собственные идеи. Потом, в 1999 году, получил премию от NASA и начал работать в NASA Goddard Space Flight Center в Мэриленде. Там мне была предоставлена полная свобода творчества.

Можно ли сейчас ожидать от современной физики каких-то глобальных открытий?

Если помните, в  начале  20-го века была ситуация, когда вся физика казалась прозрачной и понятной. Были отдельные неясные места, допустим, линейчатые спектры атомов, какие-то еще мелочи. Но в основном вся физика была понятна, изучена, все считали, что на этот век вся физика закончена. Что после этого случилось? Теория относительности, квантовая механика, атомная бомба... Появились ядерные электростанции, теперь термоядерные электростанции. Сейчас мы находимся на пороге таких же изменений. А именно: несколько лет назад Вселенная была понятна, изучена, за исключением отдельных мелких нестыковок и недостатков. Сейчас же выясняется, что-то, что мы видим, т.е. видимая часть Вселенной, которая состоит из атомов и молекул и частью которой мы сами являемся, это только 4% от массы Вселенной. Из чего сделана вся остальная Вселенная, мы не знаем. Считается, что 25% это темная (или черная) материя. Что такое темная материя? Ничего плохого в слове темная нет. Темная она потому, что мы ее не видим. Все остальное это черная энергия, но она тоже никакого отношения к черноте не имеет, просто лучшего названия никто не придумал, вот так и назвали. Недавно, буквально несколько лет назад, физики поняли, что мы знаем только то, что происходит в 4% Вселенной, и то не совсем. Из чего состоят остальные 96% Вселенной мы не знаем.

Полный текст интервью читайте в печатном номере журнала...