 |
|
||||||||
№ 2 Август, 2005
ЛИЧНЫЙ
ОПЫТ
Надежда Рашба
Чума
|
Надежда Иосифовна Рашба - врач-инфекционист. Иллюстрация:
Питер Брегель старший - Триумф смерти, |
 |
Plague. An Ancient Disease in the Twentieth Century
- так назвал свою книгу английский профессор микробиолог Чарльз Грегг. Заглавие книги поразило меня: что за чума в ХХ веке? Однако, ознакомившись с монографией, а позднее с отчетом Всемирной Организации Здравоохранения (В03) за вторую половину двадцатого столетия, я поняла, что Грегг не напрасно стремится привлечь внимание людей к этой грозной инфекции, сохранившей и в наше время опасность для человечества.
Микробами чумы в естественных условиях заражены различные виды грызунов. Места их обитания или, так называемые, природные очаги чумы есть на всех материках земного шара, кроме Австралии. Человек заражается от грызунов через укусы блох или во время охоты на грызунов и при последующей разделке их тушек.
Существует несколько видов чумы, различающихся no своим клиническим проявлениям и по тяжести течения болезни. Легче других протекает бубонная чума, характерный признак которой - воспаление одной из групп лимфатических желез. Лихорадка и интоксикация длятся при ней неделю или немного дольше, и если не возникло никаких осложнений, больной выздоравливает.
Смертельна - легочная чума. Развивающееся при ней чумное воспаление легких приводит больного к смерти уже на третий - четвертый день болезни. Зараза от человека человеку передается капельным путем, как при вульгарной вирусной пневмонии. Число больных стремительно нарастает и так же стремительно увеличивается количество умерших. Именно легочная чума служила причиной эпидемий и пандемий, приведших к гибели миллионов людей.
В сороковых годах прошлого столетия, с появлением стрептомицина, легочная чума стала излечимой, но в случаях массовых заболеваний смерть наступает быстрее, чем медики успевают развернуть необходимое количество госпиталей и наладить карантинную службу.
Чрезвычайно существенно и то обстоятельство, что ликвидировать природные очаги чумы люди пока не научились. Инфекция сохраняется в них десятилетиями и чума остается, таким образом, неподвластным человеку заболеванием. В ХХ веке чума почти постоянно тлела во многих регионах мира, включая ряд стран Северной и Южной Америки, а в Азии и Африке разразились несколько эпидемий. Во время Вьетнамской войны начавшуюся вспышку остановить не удалось, и она переросла в эпидемию легочной чумы, длившуюся шесть лет. Число умерших от чумы превысило количество людей, погибших на всех фронтах. Проф. Грегг пишет о 100.000 умерших, но тут же оговаривается: по некоторым данным заболело и умерло около четверти миллиона человек.
На основании детального анализа заболеваемости чумой во всем мире проф. Грегг пришел к заключению, что в ХХ веке была третья пандемия этой болезни, конечно, не такая сокрушительная, как две предыдущие - Юстиниановская чума VI века, унесшая в Европе, Азии и Африке сто миллионов жизней, или пандемия XIV века, так называемая Черная смерть, во время которой погибла четверть населения Европы.
Далее проф. Грегг утверждает, что в ХХI веке неизбежно возникновение четвертой пандемии: по-прежнему на четырех континентах земного шара существуют действующие очаги чумы; число стран с неблагополучными социально-экономическими условиями, затрудняющими проведение карантинных мероприятий, увеличивается; средства связи между самыми отдаленными уголками земли совершенствуются, и человечество превращается в единое сообщество, что облегчает занос инфекции из страны в страну.
Эти грустные выводы звучат, к сожалению, вполне убедительно.
* * *
Мне довелось работать на двух вспышках чумы в Казахстане. Во время первой преобладала бубонная чума, вторая была легочной. В советской печати, включая и медицинские издания, о чуме никогда не упоминалось, и по неведению я полагала, что это страшное заболевание ушло в небытие. Каково же было мое удивление, когда осенью 1946 года министерство здравоохранения направило меня в срочную командировку на вспышку чумы в районе Аральского моря.
Нас едет одиннадцать человек: доцент кафедры инфекционных болезней Елена Николаевна Бартошевич, медсестры, работники противочумной станции (оказывается, такие станции существуют во всех республиках нашей страны) и их начальник глава нашей группы. До города Аральска мы полетим самолетом, а там пересядем на пароход. Первый в моей жизни перелет прошел удивительно удачно. В самолете только наша группа. Много свободных мест. Я улеглась на одну из расположенных вдоль стен скамеек и мгновенно заснула с монографией проф. Руднева Чума в руках, а проснулась только в городе Аральске.
Здесь мы сразу же услышали весьма неприятную новость: случаи чумы появились еще в одном населенном пункте. Очаги разделяет трехкилометровое морское пространство. В одном очаге вспышка как будто уже затихает, в другом она в самом разгаре. Елена Николаевна и большинство медсестер едут в свежий очаг, а я с двумя сестрами в поселок Акбасты, где три дня нет новых больных.
Плавание длилось всего несколько часов. Пароходик пристал к поселку, где предстояло работать Е.Н., а мы с двумя сестрами оставшиеся три километра проплыли на лодке. Несмотря на волнения, связанные с ожидавшей нас незнакомой и трудной работой, мы любовались удивительной прелестью Аральского моря. Тогда оно было еще в полной своей красе. Сквозь чистую и необыкновенно прозрачную воду виднелись косяки рыб, проплывающие рядом с нашей лодкой и под ней, растения, колыхавшиеся на морском дне, и камни, поросшие зеленью.
В Акбасты мы приехали засветло. Несколько саманных домиков, магазин, почта и одноэтажное, вытянутое в длину, помещение школы вот и весь поселок. Жителей не видно: они занимаются отгонным животноводством и все в разъезде.
Как мне помнится, ко времени нашего приезда вспышка длилась уже около десяти дней. Когда фельдшер или кто-то другой из жителей заподозрил, что в поселке чума не знаю. Не знаю также, умер ли кто-нибудь. Начальство не сообщило нам никаких подробностей. Больные располагались в двух мазанках, в каждой всего по одной комнате.
Эра сульфаниламидов и антибиотиков только начиналась, какие из них действуют при чуме и действуют ли вообще неизвестно, но в Акбасты все эти лекарства попросту отсутствовали. Больные поправлялись сами по себе, у всех была бубонная чума. Фельдшер давал им аспирин, поил крепким чаем, а бубоны смазывал синькой и подогретым камфарным маслом. Вот и все лечение. Плюс доброе слово.
Из двенадцати человек, находившихся в госпитале, нескольких еще лихорадило и они жаловались на боли в бубонах, остальные чувствовали себя вполне прилично.
Наше знакомство с больными свелось к взаимным приветствиям на казахско-русском языке, причем мы хотя бы видели их лица, а нас полностью скрывал противочумный защитный костюм.
Я осмотрела больных, сестры привели в порядок палаты, организовали свое рабочее место, приготовили защитные костюмы на завтра, и мы пошли в домик, где нас ожидал ужин и постланные постели.
Нас накормили мясом и свежими боурсаками вкусными маленькими лепешками, зажаренными в сале. Еду готовила и подавала женщина средних лет, неопрятная, с грязными руками. Мы пробыли в Акбасты около полутора месяцев. За это время я не обнаружила у жителей поселка каких-нибудь представлений о гигиене. По моей просьбе в одной из комнат повесили умывальник. Пользовались им только мы медики.
После ужина мы отправились спать: день был долгим и достаточно утомительным. Оказалось, кроватей нет, и постели лежат прямо на глинобитном полу. Заснули мы немедленно и спали, как убитые, а утром обнаружили на себе следы блошиных укусов. Ну и ну! Ведь именно блохи, насосавшись крови зараженных чумой грызунов, передают человеку эту губительную заразу. Средств для борьбы с насекомыми пока не завезли.
День я начала с обхода больных, а после этого попросила у председателя колхоза лошадь и проводника, чтобы осмотреть жителей поселка, находившихся со скотом на достижимом расстоянии: среди них тоже могли оказаться больные.
Погода выдалась прекрасная, солнце светило ярко, пахло морем. Мы ехали не спеша. Ранов, председатель колхоза, дал мне послушную лошадь, а деревянное казахское седло покрыл мягкой войлочной прокладкой.
Небольшой отрезок пути проходил по целине. Куда ни глянь, везде глубокие ямки диаметром примерно десять сантиметров. Это выходы и входы в норы грызунов, которых здесь несметное количество. Стоя на задних лапках, они любопытными круглыми глазками следили за лошадьми и немедленно прятались в норы при нашем приближении. Эти милые серые зверюшки потенциальные поставщики чумы.
Наконец мы добрались до стоянки. Три или четыре небольшие юрты. В каждой ютится целая семья. Родители и дети спят одетыми вповалку на глинобитном полу, покрытом кусками выношенной овчины. В центре для обогрева теплится небольшой костер. Над ним на треноге в большом казане часами томится овечье молоко. Дым от костра выходит через отверстие в верхней части юрты. Пахнет дымом, грязной овчиной, немытым человеческим телом, нестиранной одеждой, человеческими отходами. Господи! Какое же тысячелетие на дворе? Неужто действительно двадцатый век, век прогресса?
В одной из юрт стоит кровать, застланная светлым покрывалом, с чемоданом в изголовье. На ней никто не спит. Она - украшение юрты и признак благосостояния семейства. Еще одним знаком благополучия служат черные резиновые галоши на красной подкладке. Немногие обладатели этой роскошной обуви используют ее только в ответственные минуты жизни.
У всех обитателей стоянки оказалось немыслимое количество вшей. Позднее нам доставили американский порошок ДУСТ. Это новое средство работало превосходно. Жители Акбасты сначала с недоверием, а потом с радостью позволяли посыпать им свою одежду: насекомые погибали почти немедленно.
Мы с проводником посетили две стоянки. Новых больных там, слава Богу, не оказалось. Проводник все время пытался расспросить меня о чем-то или что-то мне рассказать. Но, увы, мы не понимали друг друга.
Вернувшись в поселок, я снова пошла в госпиталь. Непредвиденное затруднение: продезинфицированные утром комбинезоны еще не высохли. Защитный противочумный костюм состоит из нескольких предметов. Первым надевается комбинезон, затем высокие резиновые сапоги, халат, капюшон, перчатки, ватно-марлевая маска, мотоциклетные очки. При выходе из госпиталя все названные вещи замачиваются в дезинфицирующем растворе. Через определенное время они прополаскиваются в чистой воде, высушиваются и используются вновь.
Комбинезоны к завтрашнему утру не просохнут: ночи стоят холодные. Выход один: завтра придется использовать для работы наши носильные комбинезоны, а самим походить денек в нижнем мужском белье, выданном министерством про запас, так, на всякий случай. Ладно, даже интересно. Договорившись об этом, мы улеглись спать все на те же постели с блохами.
Утром новая неожиданность: нет завтрака и неизвестно, когда он будет. Мука для боурсаков, основного продукта нашего питания, в магазине не продавалась (мне кажется, там торговали только спиртными напитками). Повариха сама ее делала. Сидя на пыльном и грязном глинобитном полу коридора, она ставила между ног, на свою видавшую виды юбку большой каменный круг с выдолбленным в центре углублением, и пестом растирала в нем зерна в муку. Двое ее малышей, голые или в мокрых штанишках, издающих соответствующий запах, играли поблизости, поднимая пыль с пола. Впрочем, готовые боурсаки не имели неприятного запаха или привкуса. Так, время от времени скрипнет на зубах песчинка, и все. Сегодня что-то помешало нашей кормилице, и она принялась за работу только после того, как мы все трое направились к морю, делая вид, что немедленно уезжаем домой. Она с криком бежала за нами. Мы смилостивились и повернули назад.
Сразу после завтрака, узнав от медсестры, что в госпитале все по-старому, я поехала посмотреть жителей еще одной стоянки. На это ушло не более полутора часов.
Шел третий день нашего пребывания в Акбасты. Около недели не привозили новых больных и я, по своей неопытности, вообразила, что вспышке пришел конец. Но не тут-то было. В мое отсутствие поступил больной бубонной чумой в очень тяжелом состоянии. Сестры потеснили выздоравливающих, а нового положили в отдельную комнату. Они сделали правильно, но у нас не осталось резервных мест. Что делать? Еще одного или двух человек можно присоединить к поступившему сегодня. А что, если привезут кого-нибудь с неясным диагнозом? Куда его поместить?
Больше половины больных уже не нуждались во врачебном наблюдении, однако, для того, чтобы отпустить их домой, требовалось несколько анализов крови, подтверждающих их безопасность для окружающих. Лаборатории нет и эту основную проверку осуществить невозможно. Но мне позарез нужны свободные койки, и я выписываю несколько человек вопреки существующим правилам, только по так называемым клиническим показаниям, т.е. в зависимости от их самочувствия и общего состояния.
Через два-три дня в Акбасты приехала группа чумологов высокой квалификации, в их числе проф. Руднев, монографию которого я так и не успела дочитать. О незаконной выписке они узнали еще через несколько дней. Так как выписанные больные никого не заразили, и с ними самими все обошлось благополучно, меня не казнили, но много смеялись и шутили по поводу записей в историях болезней:
Дата. Подробный результат осмотра. Оценка состояния больного и заключение:
Состояние хорошее. Выписать домой.
Н. Рашба.
Проф. Н.Н.Жуков-Вережников, отсмеявшись вдоволь, воскликнул: Надежда Иосифовна, милая, позвольте поцеловать Вашу правую ручку. Это же она, впервые в истории, решительно написала такие простые слова: Состояние хорошее. Выписать домой. И он снова засмеялся. Итак, вопрос о преждевременной выписке домой без согласования с вышестоящими инстанциями обошелся без кровопролития. А ведь могли: за грубое нарушение режима работы и чтоб другим неповадно было вольничать.
Но все это произошло потом, а пока что мы были одни в очаге. Состояние нового больного ухудшалось у нас на глазах. Мы вводили ему сердечные средства, глюкозу, витамины и другие лекарства, заведомо не эффективны при чуме. Больной скончался уже в присутствии профессуры.
Следом за ним поступил мужчина с септической формой чумы и тоже умер. Последним мы потеряли больного бубонной чумой, осложнившейся вторичной пневмонией. Подряд три смерти.
Конечно, и в предшествующие годы я теряла больных, но напрасно люди думают, что врач постепенно привыкает к смерти своих пациентов. Нет, к этому привыкнуть нельзя. Особенно, если речь идет об острых инфекционных заболеваниях, когда смертельная болезнь настигает человека в период полного физического благополучия. Новые больные не поступали, и примерно после трех недель карантина всех выписали и закрыли госпиталь. В поселке остались только чумологи для наблюдения за активностью чумного очага.
Я пробыла в Акбасты пять или шесть недель. Пароходное сообщение к этому времени закончилось. В город Аральск предстояло лететь самолетом. Назначенный начальством день прошел в томительном ожидании: дул непрерывный ветер, и метеостанция не давала разрешения на вылет.
Утро следующего дня было таким же беспросветным. Если к полудню не распогодится, придется оставаться еще на сутки. Невыносимо тянется каждый час. Наконец прибежал летчик: Скорее, скорее! Разрешили вылет!» Спешу на посадочную площадку. Холодный ветер проникает через мой меховой полушубок и шерстяное белье, а ведь предстоит лететь над морем не менее полутора часов в открытом двухместном самолетике. Залезаю в кабину. Николай Николаевич приносит еще один полушубок. Откуда-то появляется плед. Укрываю им голову поверх ушанки, лицо, спину и грудь. Последние «До свидания!», прощальные взмахи рук, и мы поднимаемся в воздух.
Над морем воздушные ямы, самолетик бросает вверх-вниз, из стороны в сторону. Холод усиливается. Он пронизывает меня, сковывает все тело. Но вот мы в Аральске. Летчик извиняется за сложный перелет. Чудак! Как будто нам обещали тепло и безветрие, но по его недосмотру мы попали в такую непогодь.
На аэродроме нас встречает замечательный человек проф. Исаак Иосифович Рагозин, заведующий кафедрой эпидемиологии одного из медицинских институтов. Он работал в очаге, а неделю назад приехал в Аральск для организации карантинной службы.
И.И. помогает мне выйти из самолета. Я так закоченела, что не могу переступить через борт и не могу произнести ни слова. И.И. отвозит меня к себе домой. Он знал, в каком виде я прилечу в Аральск. Комната жарко натоплена, на плите стоит кастрюля горячего борща, на столе полстакана водки. Я молча проглатываю водку, съедаю борщ, укладываюсь на диван и немедленно засыпаю под двумя полушубками. Часа через три просыпаюсь в полном здравии, и мы едем в карантинный пункт. Там прошли последние томительные семь дней перед отъездом домой.
Из-за нашей полной медицинской несостоятельности при встрече с чумой общее впечатление от работы в Акбасты сложилось удручающее. Выздоровели только те больные, у которых была неосложненная бубонная чума. Мы были наблюдателями, а не медиками. Наше вмешательство не повлияло и на активность Аральского чумного очага. По данным Всемирной Организации Здравоохранения, он действует и сейчас: единичные случаи чумы зарегистрированы там уже в новом, двадцать первом столетии. При таких результатах работы, естественно, не могли возникнуть никакие другие чувства, кроме глубокой неудовлетворенности.
* * *
Снова я встретилась с чумой в начале 1948-го года. На сей раз, это была вспышка легочной, т. е. наиболее опасной и быстро распространяющейся формы чумы. Она возникла в поселке Кокузек Баканасского района, примерно в двухстах километрах от Алма-Аты.
Первыми выехали Елена Николаевна и врач Мария Каллистратовна, несколько сестер и санитарок, медбратья-чумологи и опытные чумологи из Алма-Аты, Саратова и других городов.
На их плечи легла срочная организация госпиталя, поиски больных в разных поселках, сбор здоровых людей, имевших контакт с заболевшими и т.д. и т.д.
Мы - трое врачей из разных лечебных учреждений, несколько медицинских сестер, санитарок, дератизаторов вылетели на следующий день. Сестер, санитарок, дератизаторов развезли на машинах в заранее намеченные пункты; нас, врачей, попросили посидеть в райздраве и обождать, пока выяснится, куда нам ехать.
Мы остаемся в райздраве. Две небольшие комнаты, в них пара шкафов с бумагами, несколько письменных столов и стулья. Ждем около трех часов, затем отправляемся в магазин на разведку - не грех и поесть. В магазине на полках только клеклый серый хлеб, но за углом столовая, а в ней алма-атинские пельмени. Быстро проглатываем пельмени и чай и спешим в райздрав: нас, вероятно, уже разыскивают. Ошибка: никого нет. Оставленную нами записку с объяснением, куда мы делись, никто не читал. Делать нечего. Снова ждем. Два часа дуемся в карты. Еще пара часов проходят в сетованиях на судьбу, потом торопимся в столовую: она рано закрывается. Едим пельмени, покупаем пачку чая, одалживаем три стакана и возвращаемся в райздрав.
Звонит телефон. Наконец-то! Мужской голос объясняет: Госпиталь уже укомплектован врачами. Вас решено направить в медицинские пункты, занимающиеся профилактической работой. Большинство людей, приписанных к этим пунктам, имело тесный контакт с больными или их вещами. За ними необходимо тщательное врачебное наблюдение. Мы не можем развезти вас сегодня - нет транспорта. Придется обождать до завтра.
Обычное советское разгильдяйство: мы летели сюда как на пожар, а вызвавшие нас чинуши не знают, что с нами делать.
Не раздеваясь, укладываемся спать на маленькие письменные столы в холодных комнатах райздрава. Под головой сумки с вещами, укрываемся полушубками.
Бесконечно длинный второй день проходит в таком же бездействии, как первый. Два или три раза бегаем в столовую и ругаем бездарей, не сумевших заранее продумать, на какой работе нас надо использовать. Снова устраиваемся на ночлег на письменных столах.
Во втором часу ночи громкий стук в дверь: Откройте. Кто Рашба? Вас вызывают в Кокузек. Давайте побыстрее!
Кокузек - поселок, в котором находится госпиталь, центр очага. Кроме меня в грузовике едет дератизатор. Ему удалось ознакомиться с обстановкой. Вспышка началась примерно две недели назад. Сколько человек умерло за это время, он не знает. Первые дни люди приезжали прощаться с умершими и брали их вещи на память. Сейчас все сидят по своим мазанкам, а, выходя на, улицу, надевают самодельные маски. В Кокузек приезжал врач из Баканаса. Он посмотрел кое-кого из больных, никому не сказал, что он думает о диагнозе, и уехал, забыв от страха о своем долге медика.
В Министерство здравоохранения сообщение о вспышке отправила медсестра Эльза, знающая и ответственная женщина из немцев Поволжья, сосланных сюда перед войной. К счастью, народ в районе вспышки живет разобщенно: отдельными небольшими группами и на значительном расстоянии друг от друга. Иначе заболело бы гораздо больше людей. Опасно то, что жители со своим скарбом стали перебираться подальше от центра очага по направлению к Баканасу, откуда недалеко и до железной дороги. Но вчера уже выставили двойное воинское оцепление.
Положение очень серьезное.
Мы едем часа два. В Кокузеке грузовик встречают начальник штаба очага доктор Шунаев и саратовский чумолог Борис Константинович Финюк, хорошо знакомый мне по вспышке в районе Аральского моря, толковый и деятельный человек. Мы идем в палатку, где живут вместе несколько мужчин и женщин и где мне тоже приготовлена постель.
Меня ждали. Никто не ложился спать. Лица у всех взволнованные, напряженные. В палатке беспорядок. Все это так не похоже на чумологов: они хорошо знают, что и в какой ситуации надо делать, и умеют, в кратчайший срок, не просто навести порядок, а уютно убрать свое временное жилье. Значит, приключилось что-то очень серьезное.
Да, так оно и есть: Елена Николаевна и медсестры Айниш и Оксана на следующий день после приезда отстранены от работы, изолированы и получают лечение. Накануне больной, находившийся в состоянии возбуждения, сорвал маску с лица Айниш. Е.Н. осмотрела Айниш, не надев защитный костюм, а Оксана провела с ней ночь в одной палатке.
Те два дня, что мы маялись в райздраве от безделья, и какой-то начальничек сказал нам, что госпиталь укомплектован врачами, на самом деле никто не смотрел больных. Е.Н. была уже на карантине, а Марию Каллистратовну, второго врача, не допустили до работы, т. к. выяснилось, что она беременна. Перед отъездом из дома она никому не сказала об этом, ибо не представляла себе всей сложности предстоящей работы. В госпитале, в отсутствие врачей и сестер, помощь больным оказывали только медбратья-чумологи.
Госпиталь организован в помещении школы, в небольшом бараке с четырьмя комнатами, расположенными попарно и симметрично по обе стороны довольно широкого коридора. Перед входом в госпиталь тамбур размером около двадцати квадратных метров. В двух стенах тамбура высокие проемы шириной с большую двойную дверь. Один проем ведет с улицы в тамбур, другой соединяет его с коридором госпиталя.
Первые несколько часов после приезда в Кокузек оба врача, Елена Николаевна и Мария Каллистратовна, медсестры и медбратья чистили, мыли и убирали помещение - подготавливали его к приему пациентов. Они уже собирались расставлять кровати, но начали привозить больных и контактировавших с ними. Больных клали в палаты по одну сторону коридора, контактных - по другую. Кроватей было мало, и потому контактных размещали прямо на полу и почти вплотную друг к другу, иначе не хватило бы места для всех. Больных укладывали в ту палату, куда успели поставить койки, поэтому мужчины и женщины оказались в общих палатах. Сразу же разделить их по полу не было возможности: не хватало рабочих рук. Больные поступали в очень тяжелом состоянии, их надо было переодеть, уложить на кровати, внимательно осмотреть, назначить лечение и немедленно начать его, завести истории болезни и хоть вкратце записать все проделанное, пока оно еще не улетучилось из памяти. И все это в громоздком противочумном костюме.
Распределение больных по полу отложили на следующий день. Но этот следующий день принес свои заботы и изоляцию Елены Николаевны и медсестер. Госпиталь был заполнен, а мужчины и женщины так и остались в общих палатах. Вот такой рассказ я услышала в ночь моего приезда в Кокузек.
Мы заснули на рассвете. Уром, выпив в столовой стакан чая, я пошла переодеваться.
В мазанке рядом с госпиталем оборудована специальная комната для переодевания в противочумный костюм. Опытный чумолог Александр Александрович подвозит сюда все необходимое и наблюдает за действиями каждого медицинского работника, отправляющегося на дежурство. За мной молча следят три человека: Александр Александрович, д-р Шунаев и д-р Финюк. Думаю, они не только хотят удостовериться, что я помню и правильно выполняю весь процесс облачения. Это мог сделать А.А. без них. Во-первых, им необходимо убедиться, что я иду на поле брани в должном настроении и, во-вторых, они здесь для того, чтобы просто проводить товарища на первое сражение.
Я не испытываю страха, хотя для этого есть все основания. Я верю в защитные свойства противочумного костюма и хорошо знаю правила работы с больными чумой.
Вход в тамбур завешен отвратительным на вид большим бордовым солдатским одеялом, слишком щедро смоченным дезинфицирующим раствором. Его трудно отодвинуть: оно замерзло и затвердело. Я справляюсь с этим, а потом проверяю, целы ли перчатки.
После яркого уличного света в полутемном тамбуре почти ничего не видно. Задерживаюсь здесь на пару минут, чтобы оглядеться. Воздух пропитан парами формалина: тут стоят несколько бочек для дезинфекции вещей, использованных персоналом во время работы. Они загружены до краев. Значит, вещи давно квасятся в бочках. Их надо немедленно вынуть и пустить в дальнейшую обработку, а в бочки налить свежие растворы.
Между тамбуром и коридором госпиталя тоже висит задубевшее солдатское одеяло и, кроме того, их разделяет порог высотой примерно двадцать сантиметров.
Я замираю перед этой второй преградой. Мне несподручно и физически трудно в очках, маске и халате почти до пят отодвинуть тяжелое, негнущееся одеяло и держать его на весу, отстранив от себя подальше, чтобы переступить через высокий порог и не нарушить при этом защитный костюм,
Внезапно меня охватывает страх: дальше, за бордовым одеялом, смерть, и я своими руками открываю себе путь в преисподнюю. Но я все же иду туда.
Я в темном коридоре госпиталя. В его противоположном конце маленькое окошко, возле которого, склонившись над бумагами, стоят два медбрата. У них поверх масок лица повязаны нижними мужскими рубашками. Рукава рубах свисают на спину до лопаток. Я понимаю почему они это сделали: им страшно так же, как и мне, но они не оставляют дежурство, они только сооружают, как им кажется, более надежную маску. Некому сказать дежурным, что на самом деле такая маска не работает: вдыхать сквозь нее воздух невозможно. В ней слишком много слоев плотной ткани, и воздух, зараженный чумными микробами, подсасывается сбоку и сверху от маски, минуя фильтрующую прокладку.
Стены коридора серые и влажные.
Из-за закрытых дверей палат слышны кашель, стоны, громкие, возбужденные голоса больных...
Здесь страшно, чудовищно страшно. Я не чувствую свое тело. Здесь только смерть... Ею пропитано все.
Я прихожу в себя, когда захожу в палату. Тут смерть поселилась во всех четырех углах, но я не думаю ни о ней, ни о себе. Мне надо действовать. Мне надо успокоить тяжело больных людей. Я не знаю их языка и не могу помочь себе мимикой: на мне маска и очки.
На полу между двумя кроватями лежит обнаженный труп мужчины с пятнами кровавой мокроты на теле. Когда умер этот человек? Сколько времени видят это тело больные?
Кровавыми пятнами покрыты стены, пол и кровати. Такую же мокроту откашливают во время разговора больные: она жидкая и отлетает на большое расстояние. У двери - ведро с испражнениями.
Две женщины с багрово-красными лицами и блестящими темными глазами раскачиваются, сидя на койке с поджатыми ногами, и громко и настойчиво что-то объясняют мне. Мой голос, а я стараюсь говорить как можно спокойнее, и размеренные движения рук постепенно успокаивают их. Одна из женщин немного говорит по-русски. Их необходимо отделить от мужчин. Именно это волнует их больше всего. По закону их религии они не могут находиться в одной комнате с посторонними мужчинами. Я обещаю немедленно заняться этим. Я даю пить больным, что-то говорю при этом, проверяю у них пульс и иду к дежурным медбратьям.
Мы обменялись несколькими фразами и занялись наведением порядка в палатах. Нам на помощь пришли еще два человека. Все вместе мы рассортировали больных, переодели их и почистили комнаты.
Я осмотрела, послушала всех и проверила выполнение врачебных назначений. Состояние больных тяжелое. У всех двухстороннее воспаление легких, а у больной, находящейся в бессознательном состоянии, плюс к этому признаки менингита.
Закончив дела, я сняла костюм и вышла из госпиталя, но направилась не в столовую, а в противоположную сторону - в степь. Я не хотела никого видеть, ни с кем разговаривать и отвечать на вопросы товарищей. Мне надо было прийти в себя, забыть об охватившем меня страхе, молча подвигаться, проветриться. Меня отрезвил дикий кабан. Он шел мне навстречу, продираясь через сухой кустарник. Я бросилась к дороге, кабан не пошел за мной.
Страх перед чумой прошел уже к концу дня, но совсем другое чувство - ощущение смерти как объемной, весомой, материальной данности, сохранялось долгие годы и возникало вдруг, на несколько мгновений, в виде описанного входа в госпиталь в самых разных условиях: в театре, на прогулке, во время дружеского застолья... Много воды утекло, пока и это ощущение исчезло.
Отдохнув немного, в чистом противочумном костюме я пошла, наконец, поговорить с Еленой Николаевной, Айниш и Оксаной. У всех троих такая слабость, что им трудно сидеть, поворачиваться в постели, разговаривать. Аппетит отсутствует, весь день проходит в полусне. Е.Н. задала несколько вопросов о больных госпиталя, поинтересовалась, как устроились без меня мои домашние, устала и замолчала. Я ушла.
Следующий день тоже перегружен работой. Надо внимательно осмотреть контактных. Вчера я зашла к ним буквально на минуту, только чтоб убедиться, что среди них нет больных. Все они чувствовали себя хорошо, ни на что не жаловались и регулярно принимали профилактические лекарства.
В этот день умерли двое больных: женщина с симптомами менингита и один мужчина. У остальных больных шел уже пятый или шестой день болезни, что было само по себе хорошим признаком. Дело в том, что легочная чума заканчивается смертью на третий, реже - на четвертый день болезни. Если жизнь больного удается продлить еще на один или два дня, появляется надежда, что защитные силы организма начнут действовать, и больной справится с инфекцией.
В 1948 году было уже известно, что при легочной чуме помогает антибиотик стрептомицин, но в Союзе его еще не производили, а импортный был в мизерном количестве.
В Кокузеке больных лечили по методу проф. Жукова-Вережникова: они получали комбинацию медикаментов, включающих очень большую дозу сульфидина. Метод этот давно забыт, но в то время благодаря ему удалось спасти жизнь многих людей. Указанное лечение получали не только больные, но и контактировавшие с ними люди. Ни один из них не заболел. А по рассказам старых чумологов, работавших в двадцатые годы, на вспышках легочной чумы в районе Астрахани, без полноценной профилактической терапии заболевали и умирали пятьдесят процентов контактных. Поэтому по приезде на вспышку легочной чумы чумологи сразу же начинали готовить могилы для всех больных: их смерть могла наступить уже сегодня или завтра, но не позднее, чем через два-три дня (в зависимости от того, когда у них началось заболевание) и, следовательно, нельзя было затягивать приготовление мест захоронения. Кроме того, одновременно рыли могилы для пятидесяти процентов еще совершенно здоровых, но имевших контакт с больными легочной чумой. Их участь тоже была предрешена. Вот какая страшная арифметика.
Из пятнадцати больных, лечившихся в госпитале, одиннадцать выздоровели. Прекрасный результат. Через полгода я поехала проверить, как идут у них дела. Все они были на ногах и занимались своей обычной работой по дому.
Но я забежала далеко вперед. Пока что прошло только два дня работы в очаге, до предела загруженных разнообразными делами.
На третий день, о радость, в Кокузек приехала аспирантка профессора Патрика - Татьяна Ивановна Померанцева. Одновременно приехал Жуков-Вережников, а вскоре после него рентгенолог Кафтановский со своей аппаратурой. Можно было спокойно работать.
Состояние больных оставалось тяжелым еще недели две, затем оно медленно и со скрипом начало улучшаться.
Елена Николаевна, Оксана и Айниш болели легче других наших пациентов: пневмония у них захватила только небольшую часть легких. Однако общая интоксикация была выраженная, и Елена Николаевна, не надеясь на выздоровление, однажды обратилась ко мне с забавной, необычной просьбой: Надюша, подстригите мне, пожалуйста, ногти на ногах. Вспомните, как неприятно видеть длинные грязные ногти у трупа. Ногти я подстригла, а Елена Николаевна, слава Богу, прожила еще двадцать или двадцать два года, не помню точно.
С Большой земли нам регулярно поставляли все необходимое для укрепления здоровья выздоравливающих.
К концу первого месяца существования госпиталя часть медицинских работников отправили домой, в середине второго месяца выписали больных и закрыли госпиталь. В Кокузеке остались несколько чумологов, наблюдавших за заболеваемостью грызунов и их потомства, колебаниями размеров очага, за результатом применения средств дератизации и так далее.
К сожалению, появление активных лечебных средств не повлияло и не могло повлиять на распространение чумы в мире, ибо действенные способы обезвреживания очагов чумы по-прежнему отсутствуют. Таким образом, эта древняя особо опасная инфекция остается неподвластной человеку, а печальный прогноз профессора Грегга представляется правильным.
|
|