27-го января 1837 года между поручиком бароном де-Геккерном и камер-юнкером Пушкиным , в 5 часов пополудни, за выборгскою заставою, близ Новой деревни, в роще, за комендантскою дачею, при бытности секундантов *со стороны Геккерна, находившегося при французском посольстве виконта дАршака *(во время производства дела дАршак выехал заграницу), а со стороны Пушкина – инженер-подполковника Данзаса, - произошла дуэль, на которой они оба друг друга ранили, но из них Геккерн остался в живых, Пушкин же вскоре после того умер. Командующий отдельным гвардейским корпусом генерал-адъютант Бистром, получив сведения о сей дуэли, 29-го того же января, предписав командиру гвардейского резервного кавалерийского корпуса предать де-Геккерна за произведенную им дуэль при л.-гв конном полку военному суду, - всеподданнейше донес о сем Государю Императору; Его Величество, того же 29-го числа, Высочайше повелеть соизволил: «судить военным судом, как Геккерна и Пушкина **(в то время Пушкин еще был жив), так равно и всех прикосновенных к сему делу, с тем, что ежели между ними окажутся лица иностранные, то, не делая им допросов и не включая в сентенцию суда, представить об них особую записку, с означением токмо меры их прикосновенности». 

Во исполнение сей Высочайшей воли было отобрано от де-Геккерна объяснение и вместе с тем предан военному суду подполковник Данзас. О Пушкине же (меж тем умершем) предписано судной комиссии объяснить только в приговоре: к какому бы он подлежал по законам за поступок его наказанию. – При освидетельствовании де-Геккерна 5-го февраля, л.-гв конной артиллерии штаб-лекарем Стефановичем, оказалось: что Геккерн пулевую проницающую рану на правой руке ниже локтевого состава на четыре поперечных перста; вход и выход пули в небольшом один от другого расстоянии. Обе раны находятся в сгибающих персты мышцах, окружающих лучевую кость более к наружной стороне. Раны простые, чистые, без повреждения костей и больших кровеносных сосудов. Кроме боли в раненом месте Геккерн жалуется на боль в правой верхней части живота, где вылетевшая пуля причинила контузию; эта боль обнаруживается при глубоком вздыхании; наружных же знаков этой контузии не заметно. От раны больной имеет обыкновенную небольшую лихорадку, и хотя он вообще в хорошем и надежном к выздоровлению состоянии, но точного срока к совершенному выздоровлению определить нельзя». Затем после освидетельствования де-Геккерна, кроме припухлости и чувствительности при дотрогивании к раненому месту, других болезненных припадков не заметно.

Поручик барон де Геккерн на допросах объяснил: 

1) что он, вступая из французских дворян в российскую службу, учинил присягу только на верность оной; 

2) что 27-го января в 5 часов пополудни он точно за выборгскою заставою имел с камер-юнкером Пушкиным дуэль на пистолетах; причина же, побудившая его, Геккерна, вызвать Пушкина на оную, есть следующая: в ноябре 1836 года, получил он, Геккерн, от Пушкина словесный и беспричинный вызов на дуэль и принял его, но спустя некоторое время Пушкин без всякого с ним объяснения, словесно просил нидерландского посланника барона де Геккерна передать подсудимому, что он вызов свой уничтожает; на это он, Геккерн, не мог согласиться потому что, приняв беспричинный вызов его на дуэль, полагал, что честь его, Геккерна, не позволяет ему отозваться от данного Пушкину слова; после сего Пушкин, по требованию показателя, выбрал себе секундантом виконта д-Аршака, но Пушкин написал последнему письмо, в коем объяснял, что он ошибся в поведении его, Геккерна, и что он находит последнее благородным и вовсе не оскорбительным для его чести; что соглашался повторить и словесно. 

С этого дня он Геккерн не имел с Пушкиным никаких сношений, кроме учтивостей; но 26-го января нидерландский посланник получил письмо от Пушкина, в котором последний говорил, что не адресует его показателю единственно потому, что считает его подлецом и слишком низким; обо всём вышеизъяснённом, (кроме нидерландского посланника, получившего от Пушкина письмо, и бывшего с его Геккерна стороны секундантом виконта д-Аршака) никто не знал; де-Геккерн прибавил, что кто писал Пушкину безыменное письмо в ноябре месяце и после того, ему неизвестно; советов к совершению или отвращению дуэли показатель ни от кого не принимал и о прежних сношениях Данзаса с Пушкиным, не знал, кроме того лишь, что видел Данзаса на месте дуэли.

Затем были приобщены к делу: 

А) два письма, писанные Пушкиным на французском языке: первое, от 17-го ноября 1836 года виконту д-Аршаку, в котором он отказывался от словесного вызова, сделанного им де-Геккерну *(Это произошло по поводу женитьбы де-Геккерна на свояченице А.С. Пушкина.); второе, от 26-го января 1837 года, адресованное нидерландскому посланнику де-Геккерну. В этом письме Пушкин, говоря о получении каких-то безыменных писем, называет молодого де-Геккерна «незаконнорожденным сыном посланника», «подлецом и негодяем» и присовокупляет, что поведение самого посланника бесчестит и унижает его сан 

**(Вот что ответил на это нидерландский посланник де-Геккерн: «м.г. содержание вашего письма до того вышло из границ возможного, что я отказываюсь отвечать на него. Вы, кажется, забыли м.г., что вы отступились от вызова, который вы адресовали к барону Егору Геккерн и который им был принят. Г. д-Аршак явится к вам, чтобы с вами условиться о месте, где встретитесь с бароном Егором Геккерном, и вас предупредит, что встреча сия не терпит никакого отлагательства; я сумею позднее м.г. заставить вас ценить важность сана, которым я облечен, и который никакие поступки с вашей стороны не в состоянии затмить. –На сем же письме сделана следующая надпись рукою подсудимого: «читано мною и одобрено. Барон Егор Геккерн».)

Б) Письмо д-Аршака от 1-го февраля 1837 года, адресованное к князю Вяземскому, следующего содержания: в 4 1\2 часа прибыли мы на место дуэли. Весьма сильный ветер, бывший в то время, принудил нас искать прикрытия в небольшом сосновом леску. Глубокий снег мешал противникам, почему мы были вынуждены прорыть тропинку в 20 шагах, на концах которой они стали. Когда барьеры были означены шинелями, и пистолеты взяты каждым из противников, то подполковник Данзас дал сигнал поднятием шляпы. Пушкин в то же время встал у барьера своего. Когда барон Геккерн сделал 4 шага из 5-ти, которые ему оставались до барьера, оба соперника приготовились стрелять. Спустя несколько минут раздался выстрел, и раненый г. Пушкин упал лицом к земле на шинель, которая была вместо барьера, и оставался без движения, но когда секунданты приблизились, то он, до половины приподнявшись, сказал: «погодите». Оружие, которое он имел в руке, было покрыто снегом, и потому он взял другое. Я бы мог на это сделать возражение, но знак барона Геккерна меня остановил; Пушкин, опершись левою рукою в землю, прицелился твердою рукою и выстрелил, оставаясь неподвижным. После выстрела барон Геккерн был ранен и также упал. Рана г. Пушкина была слишком сильна, чтобы продолжать дело – оно было кончено. Снова упавши после выстрела, он имел раза два обмороки и несколько минут замешательство в мыслях, но вскоре совершенно пришел в чувства и более их не терял. В санях, будучи сильно потрясаем во время переезда более половины версты по самой дурной дороге, он мучился, не жалуясь; барон Геккерн с моим пособием дошел до своих саней, в которых он ждал пока совершилась переноска его соперника для того, чтобы я мог проводить его до Петербурга. 
В продолжении всего этого дела спокойствие, хладнокровие и благородство с обеих сторон были совершенны».

В) Письмо от подполковника Данзаса 6-го февраля ко князю Вяземскому, в котором изложено следующее: «истина требует, чтобы я не пропустил без замечаний некоторые неверности в рассказе и д-Аршака. Объяснив, что первый выстрел был со стороны г.Геккерна, и что Пушкин упал раненый, д-Аршак говорит: «когда свидетели приблизились, то он, приподнявшись на месте, сказал: погодите, и как оружие , которое он держал в руке, было покрыто снегом, то он взял другое; я мог бы сделать возражение, но знак поданный бароном Егором Геккерном мне попрепятствовал». Слова Александра Сергеевича, когда он поднялся, опершись левою рукою, были следующие: «погодите, я чувствую себя еще в силах сделать мой выстрел». Тогда дествительно я подал ему пистолет в обмен того, который был у него в руке, и ствол которого набился снегом при падении раненого; но я не могу оставить без возражения замечание д-Аршака, будто бы он имел право оспаривать обмен пистолета и был удержан знаком со стороны Геккерна. Обмен пистолета не мог дать повода во время поединка ни к какому спору. По условию каждый из противников имел право выстрелить, пистолеты были с пистонами, следовательно осечки быть не могло; снег, забившийся в дуло пистолета А.С., усилил бы только удар выстрела, а не отвратил бы его; никакого знака ни со стороны д-Аршака, ни со стороны Геккерна подано не было. Что до меня касается, я почитаю оскорбительным для памяти Пушкина предположение, будто он стрелял в противника своего с преимуществами, на которые не имел права. 

Еще раз повторяю, что никакого сомнения против правильности обмена пистолета высказано не было; если б оно могло возродиться, то д-Аршак обязан бы был объявить возражение своё, и не останавливаться знаком, будто бы от Геккерна поданным; к тому же сей последний не иначе мог бы узнать намерение д-Аршака, как тогда, как оно было выражено словами, но он их не произнес; я отдаю полную справедливость бодрости духа, показанной во время поединка Геккерном, но решительно опровергаю, чтобы он произвольно подвергнулся опасности, которую бы мог от себя устранить. Не от него зависело уклониться от удара своего противника после того, как он свой нанес. Для истины разсказа прибавляю также замечание на слова д-Аршака: «оставаясь неподвижным после выстрела своего, барон Геккерн был ранен и также упал». Противники шли друг на друга грудью; когда Пушкин упал, Геккерн сделал движение к нему; после слов же Пушкина, что он хочет стрелять, он возвратился на свое место, став боком и прикрыв грудь своею правою рукою. По всем другим обстоятельствам я свидетельствую истину показаний д-Аршака.»
  
Г) Письмо Пушкина к д-Аршаку от 27-го января, следующего содержания; «отказываюсь от всех переговоров чрез секундантов, приведу своего прямо на назначенное место. Так как вызывает меня г.Геккерн, обиженный, то он может выбрать секунданта для меня, если это ему угодно; я уже наперед его принимаю, хотя бы даже это был его егерь. Что же касается до часа и места, я совершенно в воле Геккерна. По нашим обычаям, у нас русских этого довольно. Я вас прошу верить, виконт, что это мое последнее слово, и что мне нечего более отвечать по этому делу; я иначе не тронусь, как для того только, чтобы идти на место.»
  
Подполковник Данзас на допросе объяснил: что он обо всем предшествовавшем до 27-го января ничего не знал, и, бывая редко у Пушкина, от него ничего о сношениях с бароном Геккерном не слыхал. – 27-го января в час пополудни, Пушкин, встретясь с ним, Данзасом, на Цепном мосту, близ Летнего сада, и остановя его, предложил ему быть свидетелем разговора, который он должен был иметь с д-Аршаком. Он, Данзас, не предугадывая никаких важных последствий, а тем менее дуэли, севши в сани Пушкина, отправился с ним. Во время пути Пушкин разговаривал с ним о предметах посторонних с совершенным хладнокровием. По прибытии к д-Аршаку, жившему в доме французского посольства, Пушкин сам прочитал собственноручную копию с упомянутого письма, писанного им 26-го января к министру нидерландского двора, и только тут Данзас узнал, что дело шло о дуэли и что вызов был со стороны Геккерна. Затем Пушкин встал и сказав д-Аршаку, что он предоставляет Данзасу, как секунданту своему сговориться с ним, изъявил желание, чтобы дело непременно было кончено того же дня. Д-Аршак тут же спросил его, Данзаса, при Пушкине: согласен ли он принять на себя обязанность секунданта; и он, Данзас, после такого неожиданного предложения со стороны Пушкина, сделаного при секунданте противоположной стороны, не мог отказаться от соучастия, тем более, что Пушкин был с детства его, Данзаса, товарищем и приятелем; к тому же он имел намерение и надежду, хотя весьма слабую, к примирению. – 
  
Затем, по отъезде Пушкина, первый вопрос его, Данзаса, к д-Аршаку был: «нет ли средств окончить дело миролюбно?» Но д-Аршак, представитель почитавшего себя обиженным Геккерна, вызвавшего Пушкина на дуэль, решительно отвечал, что никаких средств к примирению нет, и предложил ему, Данзасу, постановить следующие условия: «приехать соперникам в начале 5-го часа пополудни за комендантскую дачу и стреляться там на пистолетах. Расстояние между соперниками назначить двадцать шагов, с тем чтобы каждый мог делать 5 шагов и подойти к баррьеру. Никому не давать преимущества первого выстрела, но чтобы каждый сделал по одному выстрелу когда угодно на означенных 5-ти шагах до баррьера, наблюдая, чтобы каждый стрелял друг в друга в одинаковом расстоянии, а в случае промахов с обеих сторон начать на тех же условиях». Наконец когда к сим условиям д-Аршак присовокупил: «не допускать никаких объяснений между противниками», тогда и он, Данзас, согласившись на это, возразил, чтобы во избежание новых каких-либо распрей, не дозволить им самим объясняться; но при всем том он, Данзас, имея еще в виде не упускать случая к примирению, предложил с своей стороны, чтобы в случае малейшей возможности, секунданты могли объясниться за них. По окончании разговора с д-Аршаком, он, Данзас, отправился к Пушкину, который тотчас послал за пистолетами, по словам его, на сей предмет уже купленными. В исходе 4-го часа они, Данзас и Пушкин, отправились на место дуэли, куда почти в одно время прибыли с соперниками, из коих д-Аршак тотчас приступил к измерению расстояния, а за сим и ему, Данзасу, не оставалось ничего делать, как последовать его примеру. Баррьер означен был шинелями секундантов; потом д-Аршак и он, Данзас, зарядили каждый свою пару пистолетов и вручили по одному противникам *(следовательно у противников пистолеты были разные), которые по знаку его, Данзаса, в то же время начали сходиться, и из них Геккерн, не доходя шага до баррьера, выстрелил и ранил Пушкина, который и упал у самого баррьера, и хотя они бросились было к нему на помощь, но Пушкин остановил Геккерна следующими словами: «подождите, я чувствую в себе довольно силы, чтобы сделать свой выстрел», и когда Геккерн встал на своё место правым боком вперёд, прикрывши грудь рукою, тогда он, Данзас, подал Пушкину другой пистолет, ибо бывший у него первый при падении его забился снегом; Пушкин, опершись левою рукою на снег, выстрелом ранил Геккерна в руку, отчего и сей последний упал; Пушкин же, бросивши свой пистолет в сторону, сказал: «браво!». 
  
Видя опасность раны Пушкина, он, Данзас, с д-Аршаком обратили на него всё внимание: посадили его в сани и довезли до комендантской дачи, расстоянием с полверсты от места дуэли, а оттуда в карете он, Данзас, завезши Пушкина на его квартиру, немедленно отправился искать медиков. В заключение Данзас присовокупил, что при произведенной дуэли, кроме его, Данзаса, и д-Аршака, никого из сторонних не было, по сколько ему, Данзасу, известно, знал о ней только министр нидерландского двора барон Геккерн; в чем же сего последнего состояла прикосновенность, ему, Данзасу, неизвесто, ибо он и сам, как уже выше объяснено, в самый день дуэли быв неожиданно взят Пушкиным, ни о каких других свидетелях и участниках не знает, и письменных удостоверений представить не может. 
  
Пушкин, накануне дуэли, у графини Разумовской на бале предлагал г.Мегенсу, находящемуся при английском посольстве, быть секундантом с его стороны, но сей последний отказался; Пушкин, как показатель полагает, не хотел вовлечь в ответственность по собственному делу никого из соотечественников, и только тогда, когда вынужден был к тому противниками, решился наконец требовать от него, Данзаса, как товарища и друга с детства, самоотвержения *(Замечательно, что военная комиссия, разрешая это дело, ссылалась на действовавшие еще в то время Воинские артикулы 1716 г., именно «арт. 139. Все вызовы, драки и поединки чрез сие наижесточайше запрещаются таким образом, чтоб никто,хотя бы кто бы он ни был, высокого или низкого чина, прирожденный здешний или иноземец, хотя другой кто, словами, делом, знаками, или иным чем к тому побужден и раззадорен был, отнюдь не дерзал соперника своего вызывать ниже на поединок с ним на пистолетах или на шпагах биться. –Кто против сего учинит, оный всеконечно, как вызыватель так кто и выдет,имеет быть казнен, а именно повешен, хотя из них ктобудет ранен или умерщвлен, или хотя оба не ранены от того отойдут. И ежели случится, что оба или один из них в таком поединке останется, то их и по смерти за ноги повесить.-Арт.140. Ежели кто с кем поссорится и упросит секунданта (или посредника) оного купно с секундантом, ужели пойдут и захотят на поединке биться таким же образом, как и в прежнем артикуле упомянуто наказать надлежит.»
  
Военный генерал-аудиториат, разрешая это дело, нашел, что подсудимый поручик барон Егор Геккерн виновен в противузаконном вызове камер-юнкера Александра Пушкина на дуэль и в нанесении ему на оной смертельной раны, к чему было поводом то, что Пушкин написал к отцу его, Геккерна, министру нидерландского двора барону Геккерну - письмо с оскорбительными для чести их обоих выражениями. Сверх того по делу обнаружено, что еще в ноябре месяце 1836 года Пушкин вызывал Егора Геккерна на дуэль, и отменил вызов свой только по случаю женитьбы Геккерна на свояченице его, Пушкина, девице Гончаровой. А потому генерал-аудиториат, соображаясь с воинским 139 артикулом и свода законов тома ХУ статьею 352, определил: его, Геккерна, за вызов на дуэль и убийство на оной камер-юнкера Пушкина, лишив чинов и приобретенного им российского дворянского достоинства, разжаловать в рядовые, с определением на службу по назначению инспекторского департамента. Подсудимый подполковник Данзас виновен в противузаконном согласии, по убеждению покойного Пушкина, быть при дуэли со стороны его секундантом и в непринятии всех зависящих мер к отвращению сей дуэли. Хотя он, Данзас, за поступки сии, на основании свода уголовных законов, тома ХУ-го статьи 354, как участник совершившегося на дуэли убийства, подлежал бы лишению чинов, но генерал-аудиториат усматривая из дела, что он вовлечен был в сие посредничество внезапно, и будучи с детства другом Пушкина, не имел сил отказать ему в принятии просимого участия, сверх того,принимая в уважении немаловременную и усердную его службу и отличную нравственность, засвидетельствованную начальством, равно в бытность в походах и многократных сражениях, полученную при штурме крепости Браилова рану пулею в левое плечо на вылет с раздроблением кости и заслуженные им храбростию знаки отличия,- достаточным полагал: вменить ему, Данзасу, в наказание бытность под судом и арестом в крепости на гауптвахте два месяца и после того обратить по прежнему на службу. Преступный же поступок самого камер-юнкера Пушкина, подлежавшего равному с подсудимым Геккерном наказанию за написание дерзкого письма к министру нидерландского двора и за согласие принять предложенный ему противузаконный вызов на дуэль, по случаю его смерти предать забвению. 
  
Согласно с сим заключением представлен был Государю Императору от генерал-аудиториата всеподданейший доклад, на котором собственно Его Императорского Величества рукою написано: «быть по сему, но рядового Геккерна, как не русского подданного, выслать с жандармом заграницу, отобрав офицерские патенты».