 |
№ 18 Ноябрь 2006
- Художник
номера
|
Узнаваемые миры
художника Михаила Иофина
Сайт художника: www.iofinart.com
|
 |
| TERRA
NOVA: В данный период своей творческой жизни художник Михаил Иофин ходит на ближнюю стройку и собирает деревянные обрезки. Затем создаёт из них геометрические скульптуры.
Одна из них находится непосредственно перед нами в процессе создания...
Вопрос художнику – Миша, почему деревянные конструкции? Михаил Иофин: Для меня – это задача на мышление. Скомпоновать, сделать гармоничную комбинацию, используя все собранные обрезки. Это безумно интересно. И сколько у тебя таких скульптур? Восемь. Вообще-то этим надо заниматься годами, чтобы действительно въехать в подобную комбинаторику. А если что-то не получается? Когда не получается, я уничтожаю свои произведения, даже картины. И не жалко? Мне не жалко, плохие вещи не должны существовать... А разве не бывает, что через день - другой мнение поменялось, а уже поздно? Бывает и такое... Какие твои последние проекты? Я продолжаю писать картины и экспериментировать со стилями. Кроме того, пишу сценарии для фильмов и пытаюсь их пробить. Один уже написал, а над вторым сейчас работаю. А как называется? «Семь недель в Европе». Написано на русском, но сюжет вполне американский. Контракт есть? Я веду переговоры с одним театром, они заинтересованы, но политика очень сложная, финансовая неясность, в общем, ситуация, типичная для России. И как же ты всё это успеваешь – и картины, и скульптуры, и сценарии? Мне интересно делать разные вещи. Например, если я долго делаю пастели, в какой-то момент они перестают получаться, творчество превращается в рутину. Тогда я перехожу на холст и акриль. Миша, ты родился и вырос в Питере, участвовал в выставках «неофициального» искусства. Расскажи об этом. Мне было 15 лет когда мы узнали о выставке в ДК Газа. Это было зимой 1974 года, и мы стояли в очереди часа четыре на жутком морозе. Какая в ней была публика! Это были русские интеллигенты, хиппи, евреи, фарца, какие-то люди в шляпах и длинных пальто – очень несоветская публика. Вокруг кишели, конечно, менты и гэбня. В этой очереди рассказывали антисоветские анекдоты, все хохотали, кто-то кричал: «Менты – козлы!» Менты дергались... Вот такое небольшое ощущение свободы. На этой выставке я был поражён, увидев в стране победившего соц. реализма множество работ, которые были сделаны людьми, мыслящими совсем по-другому. Я понял, что есть культурная традиция, что помимо «советского» у нас есть ещё и настоящее искусство. Именно тогда я впервые увидел работы Алека Рапопорта, Тюльпанова и других замечательных художников. Что же касается влияний и информации об искусстве: не то, чтобы мы тогда совсем ничего не знали, но ведь если очень хочешь что-то узнать – всегда найдешь способ. Мой старший брат тоже художник. У него был круг общения, где обсуждали Дали, Кандинского, Шагала, смотрели альбомы, которые стоили безумных по тем временам денег – от 200 рублей и выше, да и не достать их было. Иногда мы ходили в один замечательный магазин в Ленинграде, который находился рядом с аркой Главного штаба, где появлялись такие альбомы, просто посмотреть. Когда мы просили дать альбом, девушка за прилавком всегда задавала вопрос: «А вы будете покупать?» Мы честно отвечали: «Нет». Но она всё-таки давала... Потом была выставка в «Невском», в 1975-м году. Летом того же года я сделал серию больших работ, и мы с моим другом Мишей Принцевым организовали квартирную выставку. Пришло, наверно, человек шестьдесят, знакомые и знакомые знакомых. Через единственно возможное тогда «телефонное оповещение для своих»? Да, так, в основном, всё и организовывалось. В какой-то момент мы пересеклись с более старшим поколением, например, группой «Алеф», той, в которой были художники Алек Рапопорт, Александр Гуревич и другие. Так вот дальше всё и закрутилось... Я поступил в Мухинское училище, где проучился семь лет. Мне говорили: «Ты чудно мыслишь, но надо же научиться это делать...» Потом меня всё-таки выгнали «за неуспеваемость», хотя я уже и сам подал заявление об уходе, потому что я уже не мог писать эти натюрморты, а хотел заниматься серьёзным искусством. После этого я стал стабильно выставляться, особенно начиная где-то с 83-го года. У тебя была какая-то официальная работа? Нет, такой у меня никогда не было. Я был вольный художник, начал продавать свои работы. Потом я стал заниматься офортами, иллюстрировать книги. Моя первая выставка прошла в музее Достоевского, она продлилась всего четыре часа, а через несколько дней открылась по новой, но уже в журнале «Аврора». Это был 1982-й год. В 80-е годы «Аврора» была самым популярным молодёжным журналом... Впоследствии я стал делать литографии в издательстве «Художник РСФСР», и мои работы успешно продавались. В частности, выпустил серию «Мосты Петербурга». Это был альбом из семи литографий, очень качественно отпечатанных. Тираж альбома был очень небольшой и был мгновенно распродан. Хотя художники, делающие литографии в этом издательстве, были разные – и хорошие, и плохие, - но уходило всё, спрос был очень высокий. На доходах же моих это не сказывалось, мы все получали одинаково, независимо от реализации. А подпольная жизнь продолжалась? Подпольной жизнью жили все. Много продавали иностранцам. Даже возникали успешные подпольные художники с неплохим доходом. Но всегда нужно было иметь справку, что где-то работаешь, перед каждой выставкой. И вот все мы постоянно бегали и находили такие справки через друзей и знакомых... Один Бродский не смог найти и в результате влип как «тунеядец» Это – другая история и другое время. А в 80-е хоть мы и были все нелегальными, но справки находили, так или иначе... Но всё равно, в конце концов, я оттуда свалил. У меня были свои личные проблемы и мотивы, так что я уехал в Америку в 1991 году и здесь и остался. Перед отъездом у меня были проблемы с милицией, они ко мне пришли в два часа ночи с обыском по ложной наводке. Я их сперва не хотел впускать, думал – дурацкая шутка, а они пригрозили дверь выломать. Так я и стоял посреди комнаты, пока они обыскивали. Потом один вежливо попросил разрешения закурить. Я смотрел, как он курит, и думал: «Эх, нет на вас хорошего автомата...» Выглядел он в точности как эсэсовец. Я спросил: «Что же вы приходите в 2 ночи?», а они отвечают: «А нам позвонили. Какое твое дело? Выполняем приказ, мы на работе». Видишь, они же не виноваты, они работают... Кто-то им позвонил, не знаю, гэбня или ещё кто-то... Любимое оправдание – «мы же исполнители...» Исполнители, простые такие менты с глазами эсэсовцев... А народ-то перед ними трепещет. Помнишь, в фильме «Бриллиантовая рука» есть эпизод, где герой, которого играет Никулин, едет в машине с «оперативником» и спрашивает его: «А можно я вас буду называть “товарищ лейтенант”?» И тот говорит ему: «Можно!» Вот это подобострастие – невыжигаемо. Можно, конечно, говорить о свободных людях в несвободной стране, но это все не очень серьезно. Маленькая Голландия в сто раз сильнее именно своей внутренней свободой. А как ты попал в Америку? Я – невозвращенец, получил политическое убежище. С языком было неважно, денег не было, о признании и говорить не приходилось. Если в Питере я был один из немногих, то здесь – художники из всех мыслимых стран, да еще высочайшего уровня. Можно так же и в Африку было приехать и сказать: «А я умею рисовать!» А кто-то в ответ скажет: «А я умею львов ловить!» И что дальше? Потом ничего, начал выставляться, делать коммерческую графику, рекламу, работать с журналами и газетами, довольно известными. В какой-то момент нужно выбирать – заниматься ли чем-либо одним или тем, чем хочется. А надо сказать, что коммерческий рынок графики - он очень конкретен. Ты имеешь дело с работодателем, который определяет чёткую задачу, срок и оплату. Тебе не навязывают никаких высоких идей и т.д. Галерейный же мир – он более коррумпирован, в определенном отношении, и более идеологичен, скажем так. Насколько я знаю, он еще и замкнут, попасть в него довольно трудно... Не то, чтобы трудно, но он может выставить такие условия, которые окажутся неприемлемыми. Этот круг более политизирован. Американский мир – свободный, но каждая галерея представляет ту или иную политику, идеологию, культурологическое направление и т.д., они же все разные... А ведь любой состоявшийся художник сам по себе уже имеет идеологическую установку. И очень сложно делать так, чтобы эта установка, идея вошла в контекст других людей, которые имеют свой подход и принципы. В твоих работах можно заметить смену тем, техники, и, может быть, даже идеологии... Частично это обусловлено тем, что некоторые материалы и инструменты я нашёл уже здесь, в России у меня такого просто не было. На выработку некоторых стилей уходят годы поиска... Например, мои масляные пастели... Ведь каждая работа – это 20-30 лессировок. Работа может сохнуть месяц, раньше накладывать новый слой нельзя, будет грязь... Зато потом получается вот такой необычный цвет (Ред: один из примеров - картина «Школа ангелов»). Наверно, это мучительно? Нет, это очень интересно. Это работа такая. Многие (может быть, даже все?) твои картины связаны с Питером. Я Питер рисую всю свою жизнь. Мне очень важна идея города как пространства. Но и детали тоже – окна, кирпичи, как они уложены друг с другом... Мне нужно все это трогать руками. Знаешь, как, бывало, идёшь по городу и трогаешь все... В местах с однотипными постройками такого не бывает. Питер, как любой европейский город, очень детализирован. Он требует к себе внимания. Знаменитые питерские дворы, городской чугун, фонари... И тот факт, что до тебя здесь жили люди, была война, память о родителях... На фоне этих улиц произошли все трагедии, все радости. Такой вечный полу-праздник, полу-кладбище. Насквозь всё пропитано... В Питере есть места просто мистические. Наверно, тень Петра до сих пор появляется у Медного всадника, как случилось когда-то с Павлом... В Питере случается много необычного. Помнится, в нашем районе была одна сумасшедшая с волосами как у Медузы Горгоны, ходила всегда в чулках, в шляпке, с губной помадой, на каблуках, этакий шизофренический типаж. Я думал ей лет шестьдесят, а потом один человек мне рассказал, что когда его мама была маленькой девочкой, эта женщина выглядела так же. То есть ей, наверно, было уже девяносто, или уж не знаю сколько... Большинство твоих картин – сюжетные, в них есть определённая мысль, философия... Попробую это объяснить так: сам подход к картине определяет тему картины. Можно просто выйти на природу и сделать этюд. Например, океан. Но в твоем отношении к океану уже может быть какая-то структура. Но если все, что ты делаешь, – это попытка изобразить увиденное, это не искусство, это не интересно. Есть два объекта, назовём это медиа. Первый - реальность, которая сама по себе уже чудо, так как мир – это чудо. Вот небо за окном. Я могу всю жизнь учиться рисовать его, но таким, как оно есть, я никогда его не напишу. Но я могу очень серьезно поработать и его изобразить так, что будет уже мой объект, мой медиа, и ты будешь уже думать о нем, о моем небе, а не об исходном природном объекте. Вот эти два разных медиа – один создает Бог, или природа, а другой – человек. Так же и поэзия. Человек составляет слова, и вместе это звучит красиво. Фактически получается философский трактат. Возникает то, о чем люди потом будут думать, повторять, в этих фразах есть элемент понимания бытия тем человеком, который это написал. Даже через сотни лет люди будут это цитировать и повторять. Рефлексия – увидел, отразил, и не всегда даже сам понял, что же именно отразил... Но при этом нашёл язык и нашёл подход к составлению этих слов. В искусстве очень важно любить то, что делаешь. Но любовь эта довольно специальная, ведь искусство – это мучение, даже пытка... Ведь ты сам себе ставишь задачу, о которой ничего не знаешь... Когда занимаешься наукой – то хоть многое и неизвестно, но знаешь предыдущую ситуацию. А здесь, хоть и догадываешься о том, что происходит, но никогда не знаешь. Работая над картиной, часто приходится переделывать, замазывать, постоянно думать, анализировать. Ты становишься не владельцем картины, а проводником. Петр Мамонов нам сказал то же самое, он ощущает себя не творцом, а проводником, который выдергивает из хаоса куски, вертит и складывает, пока из них не получится настоящая, непредсказуемая заранее картинка... Абсолютно. Кандинский написал в своём манифесте слова, о которых я очень долго думал: «Рисую не я, рисует моя рука». Происходит все именно так. Вот пишешь фрагмент, сделал один штрих в сторону – всё, стала получаться совсем иная работа. В одно мгновение... А бывают ли вообще «случайности» в природе? Как в твоем примере, рука повернула, может, на то была причина, а не так просто... Это очень сложная тема. Случайность, неожиданность – это основа искусства. Если я делаю стабильную композицию, я ощущаю себя некомфортно, чувствую, что что-то не так. В композиции что-нибудь должно быть «неправильно», на этом строится вся интрига. Это может быть и случайность, и закономерность. Если рука неожиданно завернула – это может дать совершенно новую идею, новый ракурс, о которых я даже не думал. Видно, что многие твои работы сделаны в виде серий. Я именно так и делаю свои работы. Диптихами, триптихами, сериями. Для меня это живописное кино. У них есть общая идея, единая канва, настроение, они именно вместе работают. Объединения, содружества художников были характерны для России. А существует ли что-либо подобное здесь? В России это было по необходимости, чтобы не пропасть поодиночке. Старались помочь друг другу с покупателями, «окучивали» одних и тех же коллекционеров. В последние годы моей жизни в России это стало сходить на нет. А здесь нет никаких объединений, каждый сам по себе. Ирина Рапопорт рассказывала, что при жизни Алека здесь в Сан-Франциско были какие-то совместные выставки... Алек – человек уникальный. Он действительно организовал здесь группу «СФСП», и мы провели несколько акций. Но потом он сильно болел, и развития это не получило. И это ни хорошо, ни плохо. Хотя и бывают групповые выставки, общение и так далее, но каждый художник выживает сам по себе. И ведь продает он не только свой труд, как большинство людей, но, по большому счету, и свою душу, только не дъяволу, а покупателю, и «душа» остается в рамочке за стеклом... Ноябрь 2006 года, Сан Франциско
Иллюстрация: Литография из серии "Мосты Петербурга" Иллюстрация: "Взгляд" Иллюстрация: "Крик" Иллюстрация: "Школа ангелов" |
