"Свидетель обвинения"

  
 Интервью с Игорем Голомштоком

 специально для Terra Nova

TERRA NOVA: Игорь, Ваше имя у многих ассоциируется с процессом Синявского-Даниэля. 
Игорь Голомшток: Как Вы знаете, после ареста Синявского и Даниэля целый ряд советских писателей и ученых обращались в правительственные органы с письмами, в которых говорили о неправомерности судить писателей за литературу. Я тоже написал такое письмо (не помню, то ли в Верховный Совет, то ли в Прокуратуру), доказывая отсутствие антисоветского содержания в произведениях Синявского, которые мне удалось прочитать. Конечно, как, очевидно, и другие авторы подобных обращений, я не надеялся на какой-либо положительный эффект со стороны советских органов, а предназначал его для самиздата, т.е. для информации круга заинтересованных, но неосведомленных лиц. КГБ стало вызывать меня на допросы. Следствию по делу Синявского-Даниэля нужно было не только доказать сам факт «изготовления» вредной литературы (это не отрицалось и самими авторами), но и ее «распространения и хранения». Главный вопрос ко мне следователей был: давал ли Синявский мне для прочтения свои произведения, т.е. распространял ли он свою продукцию? Я категорически отрицал этот факт (врал). Откуда же я их взял? И тут я осознал, что переврать кэгэбэшников мне не удастся, ибо нельзя сражаться с врагом его собственным оружием, понимая, что он куда более профессионален в этом деле. Я просто отказался отвечать. Потом, уже на самом процессе в Московском городском суде, куда меня вызвали в качестве «свидетеля обвинения» (!!!), я снова отказался отвечать на тот же заданный мне вопрос. В результате, в конце процесса суд вынес частное определение: привлечь меня к судебной ответственности по статье уголовного кодекса «за отказ от дачи показаний». Меня судили в мае 1965 года, когда на Западе возмущение процессом Синявского-Даниэля достигло своего апогея, когда крупнейшие представители мировой культуры выступали с требованиями освобождения писателей, и советские официальные делегации за рубежом подвергались жестокой обструкции. На моем процессе суд менее всего был заинтересован снова привлечь внимание к произошедшему, и все мои упоминания имени Синявского резко прерывались. Суд делал вид, что никакого отношения к прежнему процессу мое дело не имело. Тем не менее, меня приговорили к «высшей мере» по этой статье: к шести месяцам принудительных работ.

А каковы были последствия?
Последствия тоже были забавными. Дело в том, что, как правило, по этой статье проходили дела мелких уголовников, и за отказ отвечать на вопросы их, обычно нигде не работавших, отправляли трудиться в места не столь отдаленные. Я в это время был старшим научным сотрудником Всесоюзного института технической эстетики и, согласно закону, приговаривался принудительно трудиться по месту службы. Я был обязан выплачивать лишь 20% зарплаты в пользу государства и не выезжать из Москвы. Тогда над Институтом висела угроза сокращения штатов, и – самое забавное – из всех сотрудников только я был спокоен: сократить меня не могли, ибо я работал здесь по приговору суда. Конечно, вскоре после окончания срока меня все-таки уволили. 

. . .
                         Полный текст смотрите в печатном номере журнала...