Иван Гаврилович Прыжов 
  

 К 120-летию со дня смерти автора книги 
 "История пьянства и трезвости в России"

  Часть 2

  Борис Розенфельд

Большая часть работ Прыжова так и не была издана. Помимо перечисленного, не был издан труд под названием «История мещан», не была пропущена цензурой его статья «Смутное время и воры в Московском университете», где изложены события университетской жизни до 1867 г. К счастью, рукопись этой статьи сохранилась, и статья увидела свет в 1934 г. в издательстве «Academia». И все же главным трудом Прыжова является его книга «История кабаков в России». Интересна история издания этой книги. Известный литературовед и книговед С.Ф. Либрович (автор капитального 2-х томного исследования «История книги в России»), бывший в те годы сотрудником знаменитого издателя и книгопродавца Маврикия Осиповича Вольфа, так описал первую встречу автора «Истории кабаков в России» с его будущим издателем. «Это было в 1867 г. В книжный магазин М.О. Вольфа вошел невзрачной наружности человек, лет 40-45, одетый в рубище, и, показывая толстую, исписанную крупным почерком рукопись, обратился с вопросом:
- Не купите ли вы у меня вот эту «штуку» для издания?
Маврикий Осипович с удивлением посмотрел на странного «продавца рукописи» и, сомневаясь, чтоб этот оборванец мог быть автором ее, спросил, кому принадлежит рукопись.
- Это мой труд, - ответил посетитель. – Он заключает в себе историю кабаков в России.
Странная тема, равно как и странная личность, заинтересовали М.О. Вольфа. Он принял рукопись для просмотра, обещал дать ответ через 2 недели и спросил адрес у своеобразного посетителя.
- Адрес? – произнес загадочно тот, - этого я указать не в состоянии. Сегодня я в ночлежке, а завтра, быть может, выгонят оттуда».

Вольф издал книгу тиражом в 2000 экз. по 2 рубля за экземпляр, заплатив автору 250 рублей, по 10 рублей за 1 печатный лист. Но случилось непоправимое. Как сообщает тот же Либрович, после того, как Прыжов был осужден, с М.О. Вольфа была взята подписка, что он без особого разрешения книги Прыжова продавать не будет. Случившийся же вскоре пожар на складах М.О. Вольфа уничтожил в числе прочих и все книги Прыжова. Сегодня книга Прыжова «История кабаков в России» издания 1868 г. представляет огромную редкость. (В 1914 г. она была переиздана в Казани.)

Книга, предложенная Прыжовым Вольфу в 1867 г., была лишь частью задолго до этого проделанной большой работы. Дело в том, что материалы по «Истории кабаков» Прыжов стал собирать еще в 1858 г., и к 1863 г. у него уже был готов большой труд «История питейных откупов». К сожалению, ни один из издателей не согласился опубликовать этот труд. И только в 1866 г. в «Русском архиве» Прыжову удалось опубликовать одну главу из этой книги под названием «Корчма». В предисловии к вышедшему 1-му тому «Истории кабаков в России» Прыжов писал: «Первый том «Истории кабаков», первый посильный труд изучения питейного дела на Руси, - был окончен еще в 1863 году, и с тех пор более и более сокращался в объеме. Вслед за первым томом, так сказать, официальной истории кабаков, были заготовлены материалы для двух следующих томов, именно исторический обзор кабацкого быта, происхождения и быта целовальников, городских пьяниц (кабацких ярыг) и неисчислимой голи кабацкой, то есть нищих, беглых, воров (бунтовщиков) и разбойников», – словом, та среда и обстановка, где, по словам Прыжова, «начинались всевозможные бунты и волнения с Разина и до 19 февраля 1861 года». В не дошедших до нас частях были очень интересные статистические данные о разных случаяхсмерти от пьянства и множество других сведений, имевших прямое отношение к изучаемой проблеме. Естественно, Прыжов не питал никаких надежд на возможность издания этих томов. И их постигла такая же участь, как и «Историю свободы», - он их сжег.

Известный русский историк и археолог Юрий Готье писал позже по поводу книги «История кабаков…». «…Книга Прыжова… интересна как отражение взглядов, промелькнувших в нашей историографии в определенный момент жизни нашего общества, и как богатый сборник бытового материала, заимствованного из всех известных в то время первоисточников и прекрасно использованных. Из всего творческого наследия Прыжова «История кабаков», книга самая ценная и самая характерная». Вот как сам Прыжов определял задачу своей книги: «Я хотел собрать в одно целое не только археологические факты, но и все слезы, всю кровь, весь пот, пролитые когда-либо народом, - собрать и высчитать, насколько вынесет эта наука счисления».

Следует коснуться и другого направления творчества Прыжова. Он был не только историком быта, но и историком литературы, в особенности литературы украинской. К этой области принадлежит и один из его последних (до ареста) трудов «Малороссия» («Южная Русь в истории ее литературы XI-XVIII вв.»). Был издан в 1869 г. И этот труд был задуман Прыжовым значительно шире, - «История малорусской словесности с XI века до настоящего дня». Но эту историю ему удалось довести а только до XVIII столетия. Эта работа хотя и напечатана, но изуродована. В письме Солдатенкову Прыжов пишет: «Вся книга исковеркана цензурой, и, между прочим, на указанной странице выкинута: «дикий раскол, скрывшийся в Брынских лесах и променявший свой протест против московских насилий на антихриста, на табачное зелье, выросшее из блудницы, и тому подобные суеверия. Всего этого никогда не знала Южная Русь: все это подарено расколу матушкой Москвой». Работа Прыжова об украинской словесности является последней его работой до ареста. После нее известны только несколько газетных статей. Уже сидя в Петропавловской крепости, Прыжов написал статью «Письмо о Тургеневе», которую он послал председателю общества помощи литераторам. Но статья Прыжова, «государственного преступника», конечно, не появилась, и судьба ее неизвестна. Это письмо сам Прыжов считал своим последним трудом, За этот период сохранилось для нас самое знаменитое его произведение – «Исповедь». Рукопись эта впервые была опубликована в «Минувших годах» в 1908 г. Казанское издательство «Молодые силы», переиздав в 1914 г. Книги «Нищие на святой Руси» и «Историю кабаков в России», собиралось переиздать и «Исповедь», но это намерение не было осуществлено. Лишь в 1934 г. в издательстве «Academia» она была переиздана, но опять-таки не отдельной книгой.

Совершив краткий экскурс в литературный мир трудов Прыжова, мы убеждаемся, что он был прав в своем утверждении, что во всех своих сочинениях он «говорил не в пользу правительства, - а во вред», и что основной темой его работ была «страдальческая участь народа». Все его книги – это частица его жизни, его души, его страданий. Одним из самых трагических моментов в биографии Прыжова является период, который последовал после того, как он в 1867 г. потерял работу по причине закрытия Гражданской палаты. «История кабаков» Прыжова была не только крупным его трудом, но и последним материальным резервом. Прыжов полностью лишился каких бы то ни было средств к существованию. Попытка реализовать какие-либо из старых работ не дали результата. Так он через Стасюлевича предлагает литературному фонду издать труд «Поэтические воззрения славян на природу», но это предложение литературным фондом не было принято. Чтобы представить себе то ужасное положение, в котором очутился Прыжов, стоит прочесть его отчаянное письмо к Бестужеву-Рюмину от 21 февраля 1868 г. «Только одна крайняя нужда, которую я терплю с женой, вынудила меня обеспокоить вас моей особой. Простите милосердно! Если вам не удалось сунуть куда-нибудь мою «Собаку» хоть за какую-нибудь цену, только за наличные деньги – 10 -, сделайте милость, вышлите ее мне поскорее, я ее продам здесь…» И далее, в том же письме, предлагая брошюру для Общества полезных книг, кончает мольбой: «Попросите, чтобы хоть поскорей решили, купят ее или нет, и если да, чтобы выслали деньги, сколько хотят». «Собака» - это его многолетний труд «Собака в истории верования человека».

Попытки поступить куда-либо на работу, любую работу, оказываются тщетны. После одной из таких отчаянных попыток устройства на работу и получения отказа, Прыжов решил покончить с собой и бросился в Патриарший пруд. Но и здесь этому несчастному не повезло, его спасли, и еще при этом возбудили против него целое дело, от которого с трудом удалось избавиться, и то благодаря ходатайству знакомых и друзей. Правда, к концу 1867 г. ему удается поступить в частную железнодорожную контору, но скоро он оставляет эту работу, ибо царившее в ней воровство, взяточничество, коррупция могли обернуться против него лишь тюрьмой. В начале 1868 г. Прыжову удается устроиться железнодорожным смотрителем на пути Витебск – Орел – Харьков - Киев. Работа эта давала довольно много свободного времени Прыжову, ему удается напечатать статью в номере журнала «Современные новости» - «От Москвы до Киева». Следующие статьи, написанные в этот период, уже не нашли своего издателя. Но работа смотрителя требовала от Прыжова быть чиновником, и только чиновником, он же не мог быть таковым, и скоро опять остался без работы. Чем он занимался в это время и как существовал, предоставим ему рассказать самому о себе в третьем лице в «Исповеди». «В это время у Прыжова, не смотря на то, что у него знакомых была половина Москвы, в целом городе ни одного не  было близкого человека, и тогда он решился идти к народу, так как на миру и смерть красна. 

С тех пор ежедневно, обманывая жену, что идет на работу, он каждый день уходил в дальнейшие концы, сплошь населенные фабричными… здесь заходил в харчевни, читал газеты, пил чай и вел беседы с рабочим народом (фабричным)… Тут в беседах он собрал дорогие сведения о кулаках, завладевшим народом вместо господ… Когда Прыжов не находил, чему бы мог поучиться у собеседников, он сам учил их, знакомя с общими социальными положениями. Смотря на предмет с чисто государственной стороны, именно, что ни один дикарь не может существовать без известного социального строя, что самые передовые государства те, где больше всего социальной основы. За все это Прыжова поили чаем, иногда подносили водки (а с собой он не брал больше 10-15 коп. сер. на целый день), а иногда … даже кормили. Так, за некоторыми исключениями, повторялось каждый день почти в течение целого года».

Постоянное общение Прыжова с народом, а вернее с самыми его низами, давало ему возможность при всяком удобном случае раскрывать всем им глаза на «ход вещей»; на жизнь близости его к народу способствовало и то, что и внешним своим видом Прыжов от него не отличался. Он ходил постоянно нищенски одетым, почти в лохмотьях, не из желания потрафить и приспособиться, а по причине нищеты своей. Результатом такой скитальческой и нищей жизни явилось его знакомство с Успенским, одним из активных членов кружка Нечаева. А через Успенского и с самим Нечаевым – руководителем анархической организации «Народная расправа». Связь с группой Нечаева окончательно сформировала революционные устремления Прыжова. Он стал не только чувствовать, но и действовать революционно, став одним из активнейших бойцов-революционеров. 3 сентября 1869 г. произошло знакомство Прыжова с Нечаевым. Из источников, дошедших до нас, известно, что Нечаев предложил Прыжову:
1. Принять на себя организацию низшего класса городских поселений.
2. Составить кружок из всех своих московских знакомых.

Сам Нечаев (1847-1882 гг.), революционный деятель анархист, был фигурой неординарной. Человек сильного характера и огромного мужества, он был фанатично предан революционным идеям анархистского толка. Сблизившись в эмиграции с Бакуниным, издал совместно с ним серию революционных манифестов. Вернувшись в 1869 г. в Россию, он создает подпольную заговорщическую организацию «Народная расправа», куда входили, главным образом, студенты Петровской сельскохозяйственной академии. Методы, которыми действовал Нечаев, даже внутри своей организации, не всем пришлись по вкусу. Одним из тех, в ком его методы вызвали протест, был студент Иванов. Боясь разоблачения, Нечаев организовал убийство Иванова, сам же скрылся за границей. Организация убийства была поручена Кузнецову, Николаеву, Успенскому и Прыжову. И хотя Прыжов был твердо убежден, что для совершения этого акта не было никаких оснований, и когда решался вопрос, кто же должен быть исполнителем этого акта, он воскликнул «конечно, не я», ему пришлось участвовать в этом акте не по своей воле и охоте. В 1872 г. Нечаев был выдан русскому правительству швейцарскими властями как уголовный преступник. Приговоренный к 20 годам каторги, он умер через 10 лет в Алексеевском равелине. 

Разъясняя на суде причину своего сближения с Нечаевым, Прыжов говорил: « Первой причиной сближения с Нечаевым было то, что он вышел из народа точно так же, как и я… Всякого человека, мало-мальски смышленого, вышедшего из массы народа, постигает двоякая участь: он должен или умереть на большой дороге… или сделаться агитатором. Как ни странною покажется моя мысль, как она ни парадоксальна, но она справедлива. В этом виде мне представлялся Нечаев. Я прожил 40 лет на свете, встречался со многими… но такой энергии, как у Нечаева, я никогда не встречал и не могу представить себе».

Следует заметить, такие революционные деятели как Бакунин, В. Засулич, характеризовали Нечаева как революционера 1-го ранга, хотя Маркс и Энгельс отвергали его политическую платформу и методы действия. Нечаев имел огромное влияние на Прыжова, это была личность, которая подавляла своим влиянием многих из своего окружения. Да и для Нечаева Прыжов был воистину находкой. Сошелся Прыжов с Нечаевым очень близко, и по свидетельству Успенского, не было такого поручения, от которого Прыжов бы отказался. Деятельность его была самой разнообразной и плодотворной. Вот воспоминания Успенского. «…не было такого поручения, от которого бы Прыжов отказался для организации. Деятельность его была самая разнообразная и всегда плодотворная.

Нужно ли было вести агитацию среди народа, - кто же из нечаевцев мог это сделать лучше, чем Прыжов, который «имел очень обширное знакомство в московском народе и которому на 100 верст вокруг Москвы была известна вся подноготная Московского края, чуть не каждая фабрика»; нужно ли было доставать паспорта, - кому же это было поручить, как не Прыжову, который, благодаря своей 15летней службе в Гражданской палате, знал все входы и выходы канцелярские и имел множество знакомых в чиновничьем мире; нужно ли было использовать студенческие волнения, наиболее передовых из студентов перевести на революционные рельсы и увязать с нечаевскими кружками, - опять кому это сделать, как не Прыжову, знающему университетские быт и нравы так, как их не знал, быть может, ни один из членов университета (см. его «Смутное время и воры в Московском университете»); нужно было, наконец, составить прокламацию «К малороссам», кому это поручить, как не Прыжову, отличному украиноведу и страстному украинофилу?»
О многочисленных видах деятельности Прыжова свидетельствует обвинительное заключение: а) вербовка новых членов для кружков;
б) сбор для организации денег и одежды, устройство притонов;
в) изготовление и рассылка прокламаций;
г) изготовление фальшивых документов (бланков, паспортов и т.д.).

Таким образом, собранные воедино обвинения против Прыжова, кроме участия в убийстве Иванова, давали более, чем достаточно, материала для соответствующего приговора. Убийство Иванова произошло 21 ноября 1869 года и было последним крупным актом «Народной расправы». «5 ноября труп Иванова был обнаружен в Петровском парке. А уже с 26, 27 ноября начались обыски. 27 ноября был произведен обыск у Прыжова, и хотя он ничего не дал, у охранки было достаточно оснований для того, чтобы считать Прыжова одним из деятельных участников «Комитета народной расправы». 3 декабря был произведен вторичный обыск у Прыжова, и хотя и на сей раз он ничего не дал, но улик против Прыжова было немало, он был тут же арестован и препровожден в полицию. Весьма характерны полицейские нравы того времени, весьма напоминающие и иные, более близкие нам времена. Вот рассказ Прыжова из его «Исповеди». «Арестовали вечером. Добрый друг, не покидавший меня целую жизнь, была моя собака Лепорелло, старая и слепая, подарок доброго приятеля Виктора Касаткина, запутанного Кельсиевым и умершего изгнанником (неведомо за что) в Женеве… Лепорелло спал за печкой. Частный пристав вытащил его оттуда за шиворот и со всего размаха кинул его середь комнаты. Собака болезненно завыла и ушла; вой ее с тех пор преследовал меня день и ночь… Взяли меня, не сказавши, куда ведут, без халата, без белья, без чаю…

Привезли в Сретенскую часть; в канцелярии вдруг, по знаку частного пристава, бросился на меня неизвестный человек в сюртуке, вероятно писарь и, приговаривая: «мы цырульники, делаем всякие операции», разорвал у меня застегнутую шубу и начал все рвать на мне и обыскивать… Больного, в жару, и совершенно мокрого от пота, меня заперли в мерзлый и никогда не топленый номер… Вместо постели черная лепешка, вся покрытая вшами; керосиновая лампа без стекла стала душить, я просил вынести – нельзя; адски спертый воздух совершенно отравляла парашка (судно), стоявшая в углу… Скинув в угол лепешку с постели, я в шубе под утро уснул… Трое суток, день и ночь, меня рвало и несло, давали опиум, но меня снова рвало. На другой день (пятый) я уже был без памяти. Частный, несмотря на то, что при части есть доктор и даже жалованье получает, говорил: «это притворство». Гораздо умнее и последовательнее был один квартальный, который еще до времени моего беспамятства говорил жандарму: «ну, уж привезли человека, трое суток не спит, не жрет ничего: все его несет, и все-таки не поколел – вот так подлец!» Затем не помню ничего, кроме того, что была жена, что жандармский офицер, увидав меня, испугался и старался снять с меня галстук с шеи и очки, но я его гнал; затем ровно ничего не помню, пока не очнулся в острожной больнице. Знаю верно, что если бы меня случайно не навестила жена и не убедила со слезами отвести меня в больницу, я бы умер. Думаю, что вместе с признаками горячки у меня было что-то вроде нервного удара».

Картина, нарисованная Прыжовым, достаточно ярка. На следствии Прыжов старательно выгораживает всех подозреваемых, стараясь не давать ни одной дополнительной улики против кого бы то ни было. Да и на суде он вел себя весьма мужественно, с большим достоинством, не склоняя знамени своих убеждений.
1-го июля 1871 года в особом Присутствии Петербургской судебной палаты открылся суд « по делу об обнаруженном в различных местах империи заговоре, направленном к низвержению установленного в государстве правительства». К суду было привлечено 87 человек, 63 из них находились под стражей. Было составлено 12 обвинительных актов. По первому (важнейшему акту) были привлечены 11 человек – важнейших государственных преступников, из них 4-м (Успенскому, Кузнецову, Николаеву и Прыжову) предъявлено и дополнительное обвинение в убийстве студента Иванова. Суд над первой группой нечаевцев был первым в России открытым политическим процессом. Правительство рассчитывало (и не без оснований), что крайний радикализм нечаевской программы скомпрометирует революционное движение в глазах русского общества. И все-таки революционность Прыжова не была сломлена, он понимает, что последнее слово, которое скажет народ, еще впереди, и апеллирует к своим потомкам. «Что касается всей моей жизни, которая и привела меня сюда, на суд, то … виной этому не я, виной этому сложные обстоятельства, которые раскрыть не нам, а нашим потомкам». Решением суда он был приговорен к лишению всех прав состояния, ссылке на каторжные работы на 12 лет и поселению в Сибири навсегда. Подобные приговоры были вынесены Успенскому, Кузнецову и Николаеву.

15 июля 1871 года суд был завершен. Но арсенал пыток над государственными преступниками не был исчерпан и приговоренным пришлось пройти еще через одно истязание и издевательство. Вот как описывает один из очевидцев, И.Е. Деникер, следовавший с народом за колесницей с осужденными, совершенное над ними глумление. 

«21 декабря – утро это было серое и туманное – ровно в семь часов из ворот петербургского тюремного замка выступила пара чахлых «казенных» кляч, волоча за собой «колесницу» - черные дроги с высокой скамьей, на которой, спиной к лошадям и вознице, в таком же мрачном, как дроги, облачении (черный, длинный, специально при этой «церемонии» надеваемый, арестантский халат и черная круглая шапочка), находились три крепко на крепко шестью ремнями по рукам, ногам и стану связанных человека. «Колесница» двигалась медленно, почти пешим шагом, и отряд солдат с ружьями на перевес и конных жандармов окружали ее со всех сторон, оттискивая следовавшие за колесницей, несмотря на ранний час, массы народа, преимущественно молодежи. Эти три человека были – Успенский, Кузнецов и Прыжов, которых везли на Конную площадь для совершения над ними «публичной казни». 

По прибытии на лобное место обреченные на казнь были с колесницы сняты, и к ним, еще плотнее окруженным конвоем и жандармами, приблизились члены прокуратуры и священник, трогательно объединенные представители земного и небесного правосудия … Священнику предстояло дать казнимым последнее напутствие и целование креста, благословляющего на казнь… Но автор «Московского пророка Ивана Яковлевича» и «26 юродивых» слишком хорошо знал поповскую породу, и когда священник поднес ему для целования крест, Прыжов от него отвернулся, махнул рукой и, подобрав бывшие на нем цепи, быстро, первым из троих взошел на эшафот. Раздалась команда, солдаты взяли ружья на караул, и секретарь суда прочел вслух приговор. Вслед за этим всех троих подвели к трем черным столбам, вдели им руки в железные висящие на цепях кольца и в таком положении прикованными продержали около получаса. Солнце меж тем уж начало всходить, и, все трое привязанных жадно глядели по направлению восходящего солнца, которое, наконец, выглянуло из-за сереньких облаков и осветило печальную картину…» 

Из четырех нечаевцев публичной казни были подвергнуты трое. Четвертый, Николаев, как несовершеннолетний был от нее избавлен. 14 января 1872 г. Прыжов был отправлен из Петербурга в Виленскую каторжную тюрьму. Любопытно сообщение о том, каковы были порядки в Виленской тюрьме, и какому режиму подвергались заключенные ее, свидетельствует заметка в газете «Вперед», издававшейся в Швейцарии Лавровым. «…Для «важных» преступников изобретают новые наказания, находят Сибирь и каторгу недостаточно действительным орудием… Уголовные прогрессисты нашли лучшим усилить их мучения полным сознанием, что их работа ни для кого и ни для чего не нужна, что это есть только форма истязания. Так, в Виленской каторжной тюрьме арестанты роют канаву, ни для чего не нужную; выроют до известной глубины, до которой прикажет начальство, и опять засыпают, утрамбуют, засыпали – снова начинают рыть, потом опять засыпают, и т.д. Между этими жертвами уголовного прогресса находится и Прыжов, осужденный по нечаевскому делу…»

О том, как подобная «работа» действовала на психику осужденных, рассказывает нам в своих «Записках из Мертвого дома» другая жертва политической системы, предшественник нечаевцев – петрашевец Достоевский. «Мне пришло раз на мысль,» - пишет он, -« что если б захотели вполне раздавить, уничтожить человека, наказать его самым ужасным наказанием, так что самый страшный убийца содрогнулся бы от этого наказания и пугался его заранее, то стоило бы только придать работе характер совершеннейшей, полнейшей бесполезности и бессмыслицы… Если бы заставить его, например, переливать воду из одного ушата в другой, а из другого в первый, толочь песок, перетаскивать кучу земли с одного места на другое и обратно, - я думаю, арестант удавился бы через несколько дней или наделал бы тысячу преступлений, чтоб хоть умереть, да выйти из такого унижения, стыда и муки». 

Это-то унижение, стыд и муки пришлось вынести Прыжову. О дальнейшей жизни Прыжова сведений сохранилось очень мало. Известно, что в партии каторжан в ноябре-декабре 1872 г. он проследовал через Иркутск. Об этом нам сообщает корреспонденция из Иркутска. Здесь же сообщалось, что за Прыжовым следовала его самоотверженная жена, Ольга Григорьевна Мартос. Отсюда, из Иркутска, после довольно долгого пребывания в тюрьме, Прыжов был отправлен отбывать каторгу в Забайкальскую область на Петровский железоделательный завод. До этого момента еще имеется несколько упоминаний имени Прыжова в письме Успенского, в автобиографии Кузнецова. Но после отправки Прыжова в Забайкалье исчерпываются все сведения о нем на целый ряд лет.

Почти целое десятилетие, вплоть до 1881 г., Прыжов пребывает для нас в «Мертвом доме», как бы заживо погребенным. И лишь в 1881 г. к нам внезапно доносится голос Прыжова. Это его письма своему старому другу Стороженко. Их сохранилось 6 (за период 1881-1884 гг.), да еще статья Прыжова «Записки о Сибири». Из писем к Стороженко мы узнаем, что, едва выйдя на поселение, Прыжов горячо принимается за свои так жестоко прерванные труды. Он вновь перерабатывает и продолжает свой многолетний труд «Быт русского народа», - заканчивает свою «Собаку в истории верования человека», пишет статью «Киев» и целый ряд работ по культурно-историческому быту Сибири, из которых напечатанные «Записки о Сибири» и «Сибирский Никола» - только незначительная часть. Следует учесть, что работать приходилось ему, не обращаясь к каким-либо литературным источникам и справочникам, ибо библиотеки и читальные залы Москвы и Петербурга были далеко. И, не смотря ни на что, этот немощный, больной и почти умирающий старик, строит и здесь такие грандиозные планы, словно перед ним еще целая жизнь. 

В эти последние страшные годы жизни главную поддержку ему оказывал его брат – архитектор Михаил Гаврилович. Помощь эта была хоть и не совсем достаточной, но Прыжову к нужде было не привыкать, и пока жива была Ольга Григорьевна, жена его, он мог еще кое-как существовать. И действительно, это была замечательная женщина, о которой Прыжов в «Исповеди» писал: «…редкая женщина каких не встречал в течение всей своей жизни». Одна из тех неведомых героинь, жизнь которой сплошное самоотвержение, она была единственной опорой своего несчастного мужа. И когда эта опора рухнула, рухнул и он сам. В конце 1883 г. или в начале 1884 г. Ольги Григорьевны не стало. Положение Прыжова стало окончательно безвыходным, весь в долгах, кем-то ограбленный, без всяких средств, совершенно одинокий и больной. При подобных обстоятельствах старинный недуг вновь его одолел, и он сильно запил.27 июля 1885 г. Прыжова не стало.
Смерть Прыжова еще не скоро стала известна его друзьям и знакомым. Первое сообщение об этом получил его друг Стороженко от горного инженера, управляющего Петровским заводом Ивана Яковлевича Аникина, 13 февраля 1886 г. Он писал: «Иван Гаврилович после смерти своей супруги порядочно попивал, не в укор будь ему сказано, что и было главнейшею причиною его смерти. Когда он был здоров, то почти ежедневно бывал у меня и, как мне известно, последнее время почти ничего не писал. После смерти остался у него дом и самое малое количество имущества рублей на 250 всего, а долгов частным лицам рублей на 300. Имущество его все описано полицией, и не знаю, какой будет ему исход; книги же и бумаги теперь все у меня, но я все не имею время в них разобраться и сделать опись. Не смею надоедать вам подробностями его жизни, а про писанное прошу сообщить его родным». 

Судьба этих бумаг Прыжова неизвестна, наиболее вероятно, что они потеряны навсегда для истории, так же, как неизвестна и затерялась могила самого Ивана Гавриловича Прыжова.