* * *
Почти вся разведгруппа поехала в Лейпциг на весеннюю ярмарку. Кто - по делам, а кто просто так – поглазеть. На ярмарке всегда интересно. Остались мы вдвоём – я и Борис. Мы сидим в одной комнате и пишем. Наша работа на семьдесят процентов состоит из писанины, и бывает она порой просто невыносимо нудной. Но от неё никуда не убежишь, и относительное спокойствие сегодня кажется благом: можно подогнать «хвосты».

В комнате шефа раздался звонок аппарата «ВЧ». Борис, как старший в отсутствие шефа и второго нашего полковника, рванулся к звеневшему внешне обычному телефону с гербом на наборном диске. Через пару минут он влетает с сияющим лицом и молча лезет в шкафчик, где лежит всякая несекретная канцелярщина. Рывком вытащив бутылку шампанского – заготовленное поощрение для какого-то агента, Борис радостно восклицает: «Неси фужеры, Черненко умер!». Из моей глотки чуть не вырвалось «ура!», но я вовремя сообразил, что караул внизу может услышать и настучать, чего-доброго, что я радуюсь горю всего прогрессивного человечества. На мне и так давно уже красуется клеймо политически незрелого и идеологически не вполне выдержанного. Именно поэтому, несмотря на окончание с отличием Краснознамённого института КГБ, в котором готовились кадры для разведки, я был назначен на работу в Представительство в ГДР

В Первом Главном Управлении (ПГУ) КГБ, попросту - в разведке, работа в Представительстве в ГДР считалась совершенно непрестижной по причине значительно худшей материальной обеспеченности сотрудников по сравнению с резидентурами в капиталистических странах. Нередко назначение в разведгруппу в ГДР означало для оперработника, помимо всех прочих проблем, связанных с жизнью за границей, прямые финансовые потери. Поэтому от таких командировок отбивались многие. 

* * *
Заграничные командировки имеют свои временные границы. Обычно командировка продолжается пять лет, иногда затягиваясь до шести или даже семи лет. В разведгруппах постоянно происходит ротация кадров, одни уезжают, другие приезжают. 

Подошёл конец командировки и у Бориса. На его место должен был заступить кто-нибудь из свежеиспечённых выпускников Краснознамённого института КГБ. Борис был на короткой ноге с кадровиком Представительства и как-то, будучи в Берлине, узнал от него, кто именно прибывает с пополнением. Вернувшись в Дрезден, Борис сразу стал горячо уговаривать шефа, что надо бы подсуетиться и выбрать из всей группы новичков его давнего знакомого по работе в контрразведке в Ленинграде, классного парня, за которого он ручается. Борис напирал очень сильно, и Лазарь Лазаревич «подсуетился». Так в нашей группе появился симпатичный спортивный блондин Володя Путин, воинское звание майор. 

Передача дел от Бориса к Володе заняла несколько дней, и вскоре мы с новичком Володей остались в нашей большой комнате наедине. Наша разведгруппа размещалась в типичной для Дрездена двухэтажной вилле по адресу Ангеликаштрассе 4, примерно в ста метрах от входа в окружное управление МфС на Баутцнер Штрассе. Каждый сотрудник имел свою отдельную комнату, только мы вынуждены были сидеть вдвоём. Особых неудобств это не приносило. 

Володя был родом из простой семьи. Никаких влиятельных родственников у него не было, если не считать того занятного факта, что его дед то ли по материнской, то ли по отцовской линии был ... поваром в Кремле у самого Ленина. Такая должность, впрочем, особых дивидендов родственникам принести не могла. Всё могло бы обернуться довольно печально, как это случилось с первым советским комендантом Кремля Мальковым, которого я лично, как музыкант духового оркестра, провожал в последний путь в 1963 году. Попал Мальков на ферму нашего совхоза в качестве ссыльного после того, как умудрился выжить в ГУЛАГе. Володя упомянул о своём необычном деде и особенно о нём не распространялся. А я лишний раз отметил, что мир наш исключительно тесен. Мальков ведь наверняка хорошо был знаком с дедушкой Путина...

Недолгим было и вхождение Володи в работу, и уже через пару-другую недель начались для него обычные будни, словно работал он на этом месте всегда. 
Среди кадров разведки заметную часть составляли работники с опытом работы в контрразведке в периферийных органах. Они чувствовали себя увереннее и работали, как правило, эффективнее. Володя тоже прошёл школу территориального органа – Управления КГБ по Ленинграду и Ленинградской области, печально известного «Большого дома» на Путиловском проспекте. У него стаж службы в «органах» был почти такой же, как и у меня, хоть он младше меня на пять лет. Если меня – непоколебимого патриота и убеждённого «беспартийного коммуниста» - «подобрали» на излёте возраста для приёма на службу уже 27-летним, то Володя был взят сразу после защиты диплома юрфака Ленинградского университета в 1975 году. Это – нестандартное кадровое решение. Нормой является минимально двухлетний стаж практической работы после вуза. Хотя норма эта – не догма. После юрфака её, очевидно, сочли излишней. 

* * *
Почти все мы, поступавшие на службу в «вооружённый отряд партии», были воспитаны этой же партией и были отравлены её пропагандой. Будучи порядочными людьми, не имели мы понятия о таких вещах, как, например, права человека. Существовавший порядок вещей казался нам вполне нормальным. Типовой срок загранкомандировки – 5 лет – как раз отвечал незримому психологическому порогу, после которого работа становится обрыдлой. И на Родине оперсостав часто переводили с участка на участок по истечении нескольких лет сидения на одном месте. Мы с Володей как-то заговорили об этом, и Володя порадовал меня характерным анекдотом точно в тему.

При смене оперработников уходящий передаёт заступающему молодому оперработнику с делами и «по-дружески» три запечатанных конверта:
- Первый конверт вскрой сразу после моего ухода. Второй конверт вскрой через год. Третий конверт вскрой через три года. 
Новый работник вскрывает первый конверт. Там короткая запись: вали всё на меня! Через год вскрывается второй конверт: бери на себя любые обязательства, не боясь, что их не выполнишь. Ещё через два года вскрывается последний конверт: готовь три конверта!

Реальности разведки, как и всех спецслужб мира, очень далеки от того, что обычный человек видит в кино или читает в книгах. Вся деятельность «рыцарей плаща и кинжала» ничего общего со всеми известными стереотипами не имеет.

Володя занимался в этой системе самой черновой работой - искал талантливых, убеждённых в правоте социалистических идеалов молодых людей на самом первом этапе огромной работы. Он прекрасно понимал, что все его труды скорее всего закончатся сдачей в архив всех наработанных им материалов – слишком сложный путь предстояло пройти найденным им кандидатам в агенты-нелегалы. Но была эта работа необходима, и он её добросовестно выполнял, не питая иллюзий, что именно его кандидат дойдёт до финиша. Володя с удовольствием рассказывал свой профессиональный анекдот о таком финише:

Прошедшего все проверки и изучившего все премудрости шпионского ремесла агента-нелегала выводят через «зелёную границу» в тыл противника. Перед переходом границы с ним договорено, что, оказавшись на чужой территории и не встретив помех, он даст знать отмашкой, что всё, мол, в порядке. Готовивший нелегала оперработник в волнении говорит своим начальствующим сопровождающим, наблюдающим за удаляющимся агентом в бинокли: «Следите за рукой, следите за рукой!». В конце концов агент подаёт сигнал рукой, но совсем не так, как все ожидали, – выставив сжатую в кулак правую руку и ударив ребром ладони левой руки по локтевому сгибу: «Нате вам, выкусите, я на свободе!» 

В его лексиконе выражение «Следите за рукой!» заняло достойное место, и он нередко его использовал для подчёркивания своего отношения к словам собеседника – не выдавай, мол, желаемое за действительное. А этот характерный жест руками, когда правая рука как бы рубится пополам ребром ладони левой руки, был также и Володиным любимым жестом, к которому он добавлял слова «удовлетворить на 50 процентов», то есть полностью отказать. Типичная сценка в нашей комнате. Сегодня по очереди машина принадлежит Володе, но Сергею приспичило куда-то поехать. Он просит Володю: 

- Дай машину на часок.
- Зачем? Ты уверен, что она тебе нужна?
- Давай-давай, не валяй дурака...
- Нет, ты скажи, так это, честно, глядя в глаза, ты точно уверен, что она тебе нужна? 
- Щас как вмажу... Даёшь машину или нет?
Володя смотрит на часы и отвечает: «Я могу тебя удовлетворить только на 50 процентов. У меня через полчаса встреча».

* * *
После появления Володи в группе сложилась на зависть всем остальным разведгруппам здоровая бесконфликтная обстановка. Между нами, молодыми сотрудниками, установились неформальные приятельские отношения. Мы беззлобно подшучивали друг над другом, и никто ни на кого не обижался. Сергей у нас чаще всего назывался «завхоз». Он и в самом деле был ответственным за небогатое хозяйство группы, и по характеру соответствовал роли прижимистого экономного хозяина. У меня была кличка «доктор» - так меня называли «друзья» из-за моей учёной степени (у немцев нет звания кандидата наук; все носители учёных степеней – сразу доктора). У Володи Путина клички как таковой не было, но частенько мы к нему обращались «ути-пути». Это связано не только с тем, что это напоминало его фамилию, но и с тем, что он сам в тех случаях, когда обычно говорится «у-тю-тю» - в возне с детишками, например, говорил именно «ути-пути-пути-пути». 

К нашей группе был прикреплён немецкий водитель по имени Вернер, который возил шефа и выполнял мелкие хозяйственные поручения. Вернер был исключительно толковый и исполнительный работник, примерно ровесник Володи. Был Вернер и мастер похохмить. Между ним и Володей установились особые отношения взаимного подначивания. В то время как в Западной, так и в Восточной Германиях популярной была бесконечная серия коротких анекдотов, построенных по той же схеме, что и наша нетленная поговорка «Лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным». Одна из реализаций этой схемы в то время звучала примерно так: «Лучше две комсомолки в постели, чем один «Першинг-2» в небе». Это было как раз то самое время, когда в ФРГ размещались эти скандальные американские ракеты. Каждое утро Вернер появлялся у нас на вилле и приносил что-нибудь свеженькое. При этом он частенько подшучивал над Володей. И Володя не давал Вернеру спуску. Примечательно, что Вернер выделял Володю среди нас и искал неформального общения именно с ним, почувствовав в нём родственную душу. 
У них действительно было много общего: примерно ровесники, одного роста, оба блондины и оба замечательно водили машину. Ну, Вернер, понятно, - профессионал. Володя же был любитель, получивший опыт вождения ещё до института. Володя не зря был дважды мастером спорта – по самбо и по дзюдо. У него были неординарные реакция и координация. И полихачить был Володя непрочь. Вернер мог вытворять на своей «Ладе» цирковые трюки, но он допускал их лишь изредка. Володю Вернер иначе, как «Raser – лихач», не называл. 

Каждый советский гражданин, попадавший в ГДР, от души радовался доступности пива. Среди множества марок пива наибольшим спросом пользовались две: «Radeberger» и «Wernesgrüner». Эти марки производились главным образом на экспорт, и в ГДР раздобыть их можно было только при особом везении или по-блату. Могущественные «друзья» облегчали нам доступ к этим маркам, прежде всего к радебергскому пиву, производимому в соседнем городке Радеберг, – в 10 километрах от нашего жилья. Но и нам частенько приходилось ограничиваться ординарным пивом местного завода «Кошютцер». Это пиво на экспорт не шло, и Сергей однажды даже обнаружил дохлую мышь в бутылке. Бутылку с вещественным доказательством Сергей передал «друзьям», и вполне возможно, что кто-то на пивзаводе был с треском изгнан с работы. 
Как-то Сергей, обладавший несомненным талантом хозяйственника (сейчас он, кстати, судя по интернету, очень неслабый предприниматель), разыскал в каком-то одному ему известном магазинчике замечательно полезную вещь – сифон для пива литра на четыре. Мы все обзавелись такими сифонами и начали поиски подходящего источника бочкового пива. Сергей и Володя, ездившие на одной и той же белой «шестёрке», двинулись прямо в Радеберг. Они не зря считались разведчиками, ибо они быстро разыскали чудесный источник для наполнения наших сифонов: небольшой ресторанчик, где продавалось в розлив пиво со знаменитого экспортного завода, находившегося прямо за забором этого ресторанчика. Точнее, это ресторанчик пристроился у заводского забора. Ресторанчик был тих и неприметен, подъехать к нему можно было лишь сложными манёврами по узким улочкам. Наши дрезденские соседи-немцы и не подозревали о его существовании. Поэтому в ресторанчике не теснились толпы жаждущих, а стояла обычно небольшая очередь человек в пять-семь. 
Пиво в бутылках мы практически перестали покупать. 

* * *
Работа в разведгруппе не была сплошным праздником живота. Помимо протокольных идеологически значимых попоек и обжираловок приходилось тянуть и лямку трудовых будней. Часть работы проходила за пределами нашей виллы. Это была более приятная её часть – встречи с агентами и резидентами. Менее приятная часть заключалась в писанине. Писать приходилось очень много, и каждый оперработник в конце концов осваивал пишущую машинку на уровне посредственной секретарши, вытюкивая одним-двумя пальцами горы бумаги, которые оседали в делах или уходили наверх, где тоже в конце концов оседали в других делах. 

Бумаги в делах должны были быть подшиты не абы как, а только суровой толстой ниткой. В ходу была справедливая поговорка, что самое острое оружие чекиста – шило, которым протыкались стопки листов, чтобы можно было пропустить иголку с ниткой. Только придя на службу в КГБ, понял я этимологию выражений «пришить кражу» или «дело шьют!». Искусство секретного делопроизводства, изобретённое, вероятно, ещё во времена дьяков и подъячих в государевой службе, сохранилось в неизменном виде и до конца восьмидесятых годов уже прошлого, увы, века. Сомневаюсь я, что и сегодняшняя ФСБ сделала какой-то прогресс в этом деле. Шило, игла и суровая нить – неистребимы на просторах нашей уникальной Родины. 

Наши кабинеты по своему функциональному назначению мало чем отличались от обычных конторских помещений, ныне именуемых чужеродным словом «офис». В нашем с Володей офисе были обычные для ГДР того времени конторские столы, стулья, шкафчики для бумаг несекретных и металлические сейфы для бумаг секретных. Назвать стоявшие в нашей комнате примитивные металлические ящики сейфами можно было только условно. По окончании рабочего дня сейфы опечатывались простейшей пластилиновой печатью. Такая же печать защищала и дверь в офис. Были у нас два запараллеленных на одной линии телефонных аппарата. По этой линии нам часто звонили наши резиденты, агенты и новые контакты, которым ещё предстояло стать агентами, если нам удастся их убедить в том, что предлагаемое им сотрудничество является делом благородным и служит делу мира. «Это тебе, возьми трубку», - такие фразы частенько раздавались в нашей комнате. Мы хорошо знали звонивших в нашу комнату людей по голосам, чем нарушали конспирацию. Вся наша деятельность чем-то напоминала игру в бирюльки: о конспирации говорилось на служебных совещаниях очень много, соблюдать её предписывалось самым неукоснительным образом, но обеспечить каждого оперработника отдельной телефонной линией было проблемой. Почему-то мне кажется, что у наших коллег из БНД или ЦРУ таких проблем не было. 

Была у нас на двоих одна стандартная пишущая машинка «Оптима» с русским шрифтом и одна портативная машинка с немецким шрифтом. Когда нам одновременно нужно было писать документы, один из нас вынужден был это делать от руки, как во времена Аракчеева. Для того, чтобы строчки получались ровными и равноотстоящими друг от друга, мы использовали новейшее достижение канцелярской техники – трафарет, к которому двумя обычными канцелярскими скрепками прикрепляли лист бумаги. 
Из соображений конспирации во всём КГБ в комнатах оперсостава не допускалась никакая копировальная техника. Простейшие несекретные документы копировались в специально отведённых помещениях с письменного согласия начальства под росписи в журналах. В нашей разведгруппе была в этом смысле вольница. Мы имели портативный термокопировальный аппарат производства ГДР, который выдавал едва читаемые копии кремового цвета на специальной термочувствительной бумаге. Эта бумага была запрограммирована на высочайший уровень конспирации: тексты на ней выцветали через несколько лет или даже месяцев. 

* * *
Началась перестройка, и мы лихорадочно читаем всю публицистику подряд и, в первую очередь, западные журналы «Шпигель», «Штерн» и «Квик». «Квик», правда, никаким авторитетом не пользовался – сплошной бред, который надоел нам уже при просмотре второго номера. «Шпигель» читать было всегда интересно. «Штерн» мог чем-нибудь удивить, но случалось это редко. Тем для обсуждений – прорва. Одна из главных тем – антиалкогольная кампания. Эта кампания оказалась для руководства очень кстати для избавления от неугодных. Стоит попасться на рюмочке с «друзьями», и можно при неудачном раскладе вылететь домой.

Мы пытались вести трезвый образ жизни, но междусобойчики в группе неизбежны, прежде всего из-за дней рождения. Мне «посчастливилось» первому отмечать свой день рождения в разгар буйства сухого закона. У всех были кислые рожи в предвкушении застолья без выпивки. И тут меня осенило. Я решил рискнуть, применив хитрость. В то время в ГДР выпускался очень аппетитный спиртной напиток «Замбалита» - сок тропических фруктов, прежде всего манго, со спиртом. Напиток имел неплохую крепость 25%, но спирт в нём совершенно не ощущался. Его можно было пить как настоящий сок, не догадываясь, почему мир становится прекрасным, а ноги отказываются держать равновесие. Я накупил «Замбалиты» и соков - апельсинового и мангового. Мы с женой всё тщательно смешали, и получился «натуральный» фруктовый сок, в котором было не менее 15 процентов спирта. За столом я заявил, что, прочитав намедни в «Квике» о пользе витаминов, я запасся концентрированным витаминным соком. Мой первый «сухой» тост так и звучал: «За витамины!». Через некоторое время народ стал переглядываться: «Что-то витамины у тебя какие-то эффективные!». Весь запас «сока» был уничтожен, и желаемый эффект в ощущениях был достигнут. Шеф даже заметил лукаво: «Надо бы нам всем запастись этим соком, пока действует постановление ЦК».

Постепенно и это постановление закономерно превратилось в пустую бумажку для всех загранработников в ГДР. Но газеты на Родине продолжали пропагандистскую антиалкогольную кампанию, перемежаемую сообщениями об увольнениях более или менее крупных функционеров и чиновников, пойманных на рюмке. Я в принципе приветствовал эту борьбу с алкоголизмом, давно перехлестнувшим в нашей «передовой» стране через все мыслимые границы, хотя и не одобрял её радикализм. Примерно также рассуждал и наш шеф. Мой же «сокамерник» Володя оказался иного мнения. Он считал, что ничего, кроме вреда, это постановление не принесёт. Наглядными примерами вреда были ликвидация виноградников на громадных площадях, возросшее самогоноварение и, следовательно, криминализация общества. Участились отравления суррогатами. На этой антиалкогольной теме я впервые увидел, что молодой Володя способен очень серьёзно мыслить. Его взгляд на проблему оказался намного разумнее моего: с алкоголизмом можно бороться только повышением общей культуры в обществе. Та же ГДР давала нам наглядный пример. Спиртных напитков изобилие, но такого поголовного пьянства до одурения, как в наших краях, вовсе нет. Спустя некоторое время такие же мысли стали просачиваться в газеты, прежде всего в «Литературку». Володя же завоевал в моих глазах к некоторому моему удивлению – всё-таки он был заметно младше меня – безусловный авторитет. 

Я рассказал Володе грустную историю моего годичного обучения в Краснознаменном институте, где мои особо бдительные сотоварищи подняли вопрос о моём политическом облике. Я наивно полагал, что в своём кругу я могу высказывать свою точку зрения открыто. Я её и высказывал без малейшего стеснения. Такая открытость была присуща оперсоставу Красноярского управления, где я отработал три года и получил опыт контрразведчика. То, что было естественно в Сибири, в Москве оказалось немыслимым покушением на устои. Мои язвительные замечания относительно геронтократического характера нашего государственного устройства и возмущение существующим порядком вещей, когда партийные функционеры являются неприкасаемыми, будь они сверхпреступниками, стали предметом партийного разбирательства. Любопытным был его итог. Меня не изгнали из «органов» - не хотелось признаваться в браке при приёме на учёбу в святая святых, а просто сослали в Минск вместо штаб-квартиры МАГАТЭ в Вене, где моя учёная степень физика была бы прекрасным прикрытием. 

Володя назвал меня... дураком. «Ты можешь быть абсолютно правым, но кого это волнует. Надо знать, что и где можно говорить. Так что поступили с тобой справедливо, хреновый из тебя разведчик, если не умеешь правильно оценить обстановку». Это было совершенно логично, и мне пришлось вновь признать, что более молодой Володя оказался намного более зрел, чем я. «Не думай о человечестве, а думай о семье. Что хорошего ты сделал для своей семьи своей провинциальной откровенностью? - этим Володя раскрыл свою истинную позицию. - Нам не дано ничего изменить, и жить надо для себя».

* * *
Будучи представителем естественных наук, я с некоторым превосходством относился к наукам гуманитарным. Тем большим было моё удивление, когда я увидел, что право – наука весьма строгая и логичная. При трактовке законов были необходимы логические построения, чем-то напоминающие математические упражнения. До сих пор я питаю пиетет к этой науке и к её носителям – юристам. Когда я узнал, что Володя закончил юрфак не в Высшей школе КГБ, а в ЛГУ, я проникся к нему уважением. 

Мы пришли к выводу, что наша юстиция очень далека от Права. Я это скорее ощущал, чем знал, а Володя мог сыпать примерами нарушения главных принципов права в нашей стране без остановки. С отчётливо видной болью, горячо и страстно, что для сдержанного Володи в общем-то совсем не характерно, рассказал он о посещении следственной тюрьмы в Ленинграде – знаменитых «Крестов». В камерах, где при царском режиме подследственные содержались поодиночке, в «либеральные» брежневские времена помещались не менее десятка людей, заключённых по подозрению, то есть ещё не признанных преступниками. В жуткой тесноте, испытывая тяжелейшие муки, многими месяцами и даже годами сидели бедолаги, совершившие зачастую малозначительные прегрешения. Вот эта несуразность больше всего возмущала Володю. Я вспомнил об этом много лет спустя, когда Владимир Владимирович Путин в качестве только что назначенного премьера посетил именно «Кресты». Кто-то увидел в этом блажь, мне же был этот поступок абсолютно понятен. 

* * *
Когда возникал разговор, так или иначе касающийся юрисдикции, Володя никогда не упускал возможность подчеркнуть, что законы должны неукоснительно соблюдаться. Смысл закона в его безусловной силе. 

- Если в данной конкретной ситуации нравственность, здравый смысл и целесообразность требуют от тебя поступить так, а закон предписывает поступить иначе, что вызывает в тебе справедливый гнев и возмущение, то как ты поступишь, по-закону или по справедливости? - Володя наклонился над столом, опираясь на обе ладони и вперив в меня неподвижный напряжённый взгляд. Я пожимаю плечами: 
- Но такого же не должно быть...
- Не должно, но бывает. Так всё-таки, как?
- Ну... Я..., я поступлю по справедливости...
- Значит, нарушишь закон?
- Ну, если надо... 
- А вот и очень плохо! По справедливости значит всегда по закону. Если закон плох, его надо исправить. На это есть законодатель. Но если закон действует, его необходимо соблюдать. Иначе всё насмарку. 

Володя ударяет обеими ладонями по столу и в возбуждении чеканит: «Закон есть закон. Закон плох, но это закон!». Эту формулу, уходящую корнями в Древний Рим, Володя нередко пускал в ход как в официальных дискуссиях на партсобраниях и на политучёбе, так и в неофициальных задушевных беседах. 
Володя не был в восторге от наших советских законов, видя в них массу принципиальных с точки зрения основ права изъянов. Наши служебные инструкции, регламентированные закрытыми решениями Верховного Совета СССР, вступали в противоречие с опубликованными законами, и это Володя искренне осуждал, хотя вслух говорил об этом далеко не всегда. 

Но особенно возмущало моего собеседника введение время от времени некоторых статей уголовного или гражданского кодекса задним числом. Вопиющим примером «обратной силы» советского закона было дело каких-то валютчиков, которые во времена Хрущёва были осуждены по максимуму, получив, то ли по восемь то ли по десять лет «строгача». Добродушный Никита Сергеевич, узнав о том, что валютчики не расстреляны, потому что их преступление по действовашему уголовному закону могло быть наказано только посадкой, рассвирепел и велел переписать закон, а валютчиков расстрелять. Так и произошло. Вспоминая эту историю, Володя разволновался: «Ведь эти валютчики пошли на преступление, зная, что в худшем случае они отсидят по десять лет, и это они принимали в расчёт. Если бы они знали, что получат «вышку», они бы, возможно, на дело и не пошли. Государство их просто обмануло». 

Мне, признаюсь, этих валютчиков особенно жалко не было. Я был продукт эпохи, выросшим в провинции. Поэтому меня несколько удивила горячая реакция Володи на это валютное дело. Я не подал виду, что особенно не понимаю его пыла, а сам задумался. Эта беседа не выходила из моей головы несколько дней. Постепенно я проникся трагическим значением истории с валютчиками, и до меня как-то внезапно ясно дошло, что «обратная сила закона» - всё равно, что бандитский кастет в руках у власть имущего самодура. Я полностью согласился с Володей. Характерно, что для Володи важной была судьба бедолаг-валютчиков. Он словно сам себя ощущал на одной скамье с ними. Мне вскоре стало ясно, что Володя – юрист до мозга костей, не приемлющий нарушений принципов права. От Володи я и узнал, что формула «закон обратной силы не имеет» была введена ещё в Древнем Риме. Мог ли я тогда предполагать, что через неполных полтора десятка лет возможность «обратной силы закона» станет столпом Конституции Белоруссии!

Нередко в качестве вопиющего примера царящего в нашей стране беззакония всплывала тема непрекращающейся войны в Афганистане. Мы оба считали её совершенно бессмысленной и по сути преступной. И у меня, и у Володи были знакомые оперработники, прошедшие диверсионные курсы КГБ в подмосковной Балашихе, которым пришлось участвовать в коварном перевороте в Кабуле. Оба мы слышали, с каким отвращением вспоминали об этом побоище участники штурма дворца Амина. Люди не понимали, зачем всё это было затеяно, и считали себя не героями, а убийцами. Были в числе наших знакомых и командированные на год-полтора в Афганистан оперработники, которым порой приходилось попадать в перестрелки. Они чаще всего также несли мощный антипропагандистский заряд: война эта нам совершенно ни к чему, и была она с самого начала огромной глупостью. Глупость совершили одни, а отдуваться за неё пришлось ни в чём не повинным людям, ну а с подлинных виновников её спроса не было и нет. 

Как бы Володя ни жалел тех валютчиков и остальных жертв советского кастетного правосудия, жить ему хотелось в своё удовольствие, не забивая голову заботами об исправлении положения дел. Где-то активничали борцы за права человека, диссиденты и антисоветчики. Володя к их активности относился спокойно и даже сочувственно: порядочные люди, жалко их, всё ведь впустую... Вместо того, чтобы тратить жизнь на бесперспективную борьбу с ветряными мельницами, лучше распорядиться своей жизнью от души: на мир посмотреть, повеселиться и порадоваться естественным удовольствиям, ну хотя бы попить пивка! Всё Володино «диссидентство» ограничивалось часто повторяемой им передо мной или Сергеем фразой: «Когда социализм был ещё недостаточно развит, в магазинах можно было купить колбасу». Володя произносил её всегда с ироничным ехидством. Этого, кстати, могло бы хватить для серьёзных неприятностей, произнеси он её в кругу моих московских сокурсников. 

* * *
Какое-то время казалось, что мир приблизился к пропасти: в ФРГ разместились «Першинги», бывший артист Рейган неутомимо давал эффектные спектакли по поводу «империи зла». Встреча в верхах в Рейкьявике провалилась, началась подготовка к «звёздным войнам». Налицо была эскалация напряжённости. Где-то в глубинах моей души зашевелилось беспокойство. Володя же сохранял полное спокойствие. В очередной нашей задушевной беседе коснулись мы и этой темы. И Володя меня в очередной раз изумил. 
- Зря ты волнуешься. Нам нечего опасаться.
- А с чего у тебя такая уверенность?
- Да с того, что Рейган там ещё мало что значит. Даже если он сойдёт с ума, войну американцы не развяжут.
- ???
- Видишь ли, в Штатах есть отлично сбалансированная система противовесов, защищающая от самодура во власти.
- Ну-ну, поясни...
- Очень просто. Важнейшие государственные решения принимаются лишь с согласия Конгресса и Сената, нередко и Верховный суд проверяет принятые решения на соответствие Конституции. Один Рейган чокнуться может, но не весь же Капитолий! А люди там разумные, поймут, что война ничего хорошего не принесёт.
- В общем-то оно так, но какого хрена они с этими «першингами» и «звёздными войнами» выпендриваются? Это ведь всё с позволения Капитолия!
- Ну ты даёшь! Это же они нас боятся. У них есть механизм для предотвращения безумия, а у нас? Хорошо Горбачёв - вроде бы разумный мужик, а вдруг инфаркт, и завтра придёт какой-нибудь обалдуй из Политбюро. Какая на них надежда, кто их остановит? Верховный Совет, что-ли? Вот американцы и вынуждены демонстрировать: «Только суньтесь!»

Володя вновь был прав и высказал то, что у меня таилось где-то в туманном углу сознания. Мне доводилось ещё до приезда Володи общаться с ГРУ-шниками (Главное Разведывательное Управление Генштаба), и они похвалялись по пьяному делу, насколько мы превосходим весь Запад в ударной мощи. «В порошок сотрём! Пусть только сунутся». Обе стороны действительно были способны стереть друг друга в порошок. То, что мы были для Запада пугалом, было мне очевидно. Но я как-то не задумывался над такой простой вещью, что существует огромная разница в лёгкости принятия решения на истирание оппонента в порошок. Для юриста Володи всё было предельно ясно. А я впервые в жизни услышал об уравновешивании противовесов в государственном механизме или о балансе ветвей власти. Об этом нам в сверхкратком курсе введения в право не говорили. В стране, строившей коммунизм, противовесы рассматривались как вредные препятствия на пути ко всеобщему счастью. 

Мы пришли домой и вскоре собрались вместе – все четверо молодых работников – в нашей квартире. Я в очередной раз навялил на балконе окуней, купленных в штабном магазине, и мы их с удовольствием лущили под самое лучшее пиво прямо из Радеберга. Рейган и эскалация напряжённости нас уже не беспокоили.

* * *
Перестройка резко подняла интерес к периодике. Хочется перечитать всё и вся, жалко упустить хоть один публицистический материал. В нашей группе было заведено правило – согласовывать друг с другом, кто какие издания выписывает, чтобы избежать дублирования и перекрыть возможно более широкий спектр газет и, особенно, «толстых» журналов для чтения по-очереди. Только партийные издания приходилось дублировать: каждый коммунист обязан был выписывать «Правду» и какой-нибудь партийный журнал. В нашей комнате особым спросом пользуется «Литературная газета», Сергей и Володя «усатый» предпочитают «Аргументы и факты», шеф основательно штудирует журнал «Коммунист». Почти каждый номер «Нового мира» приносит громкие публицистические статьи, на чтение которых выстраивается нетерпеливая очередь. Но не только публицистика интересовала нас. 

Володя регулярно перечитывал «Мёртвые души», мог здорово и к месту процитировать подходящие места, понять и оценить тонкую иронию которых, повторюсь, дано далеко не каждому. Чаще всего Володя вставлял в подходящих случаях запомнившуюся мне фразу Собакевича: «Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья». И произносил Володя эту и другие фразы из «Мёртвых душ» с особым, свойственным ему одному смаком, явно наслаждаясь юмором Гоголя. 

Не могу не отметить в этой же связи и заметное пристрастие Володи к великому русскому сатирику Михаилу Евграфовичу Салтыкову-Щедрину. Он хорошо знал салтыковские повести и нередко удачно использовал полюбившиеся фразы своеобразного писателя. Мы часто отмечали, насколько злободневной была сатира Салтыкова-Щедрина в век брежневского застоя. Не так давно страна отметила 150-летний юбилей писателя, массовым тиражом были переизданы его книги, и мы ехидно отмечали, что было это дело рук какого-то хитрого антисоветчика. «История одного города» была написана словно с современности и только для маскировки перенесена в далёкое дореволюционное время. 

* * *
В холодное время года мы вместе с нашими развесёлыми немецкими соседями устраивали совместные грандиозные праздники – Новый год (Silvester) и карнавал (Fasching) в подвале нашего подъезда, и было нам чертовски весело. В тёплую пору праздники устраивались на опушке леса перед гаражами. Вообще жизнь сотрудников МфС казалась сплошным праздником. Перед нашим большим панельным домом чуть ли не каждый вечер устраивались празднества жильцами то одного, то другого подъезда. Смех, крики, пьяные песни раздавались под окнами до глубокой ночи и не давали спать. В этом был определённый минус нашего нового жилья по сравнению с тихой жизнью на старой вилле на Виктор-Бёмерт-Штрассе. 

В доме между нами была договорённость – складывать стеклотару из под пива и прочих спиртных напитков в подвале. Каждой квартире в подвале выделялась достаточно просторная клетушка для хранения всякого хлама. Наши клетушки в связи со временным характером нашего пребывания, как правило, пустовали. Вот в них мы и устроили склад стеклотары. В апреле устраивался грандиозный воскресник – вывоз стеклотары на приёмный пункт. С приёмщиком тары всё было заранее согласовано, мой сосед Детлеф прицеплял к своему «Вартбургу» вместительный прицеп, и мы за несколько рейсов подвал очищали, выручив приличную сумму денег в общественную казну. Выручка тут же тратилась на организацию полноценного очередного праздника, и так закладывался новый задел для будущего воскресника. Наш вклад в бутылочные залежи из-за наличия у нас сифонов был минимальным, но мы, тем не менее, с энтузиазмом трудились на таких воскресниках. Особенно Сергей и Володя. 

Вся наша служба в разведгруппе проходила под звон рюмок. В большинстве случаев была это служебная необходимость. К этому добавлялись необязательные застолья – дни рождения, праздники и вот такие посиделки с соседями. За пять с половиной лет пребывания в Дрездене я выпил больше алкоголя, чем за все мои остальные на сегодня пятьдесят пять лет жизни. Все мы достойно выдержали этот алкогольный навал, никто из нас не приобрёл зависимость от «зелёного змия». И Володя не прочь был «поддать» в хорошей компании, но никогда не терял контроля над собой и не перебирал. Он нормально переносил алкоголь, мог выпить изрядное количество, не пьянея. Из всех видов алкогольных напитков он отдавал предпочтение пиву. В своей благосклонности к этому «благородному ячменному соку», как называли пиво немцы, был Володя среди нас, несомненным лидером. 
Но не мог Володя участвовать во всех наших празднествах. Нередко он от них отказывался в пользу семейной гармонии, помогая жене управляться с малолетними дочурками. 

* * *
Мне всё больше нравятся посиделки наедине с Володей в нашей комнате ближе к вечеру. Мы уже вполне откровенны друг перед другом и говорим напрямую, что думаем.
Володя с удовольствием вспоминает учёбу на юрфаке. Он явно не впустую посещал занятия. Легко оперируя юридическими категориями, он часто использует их в спорах. Мне же юристы порой представляются не только умницами, а и демагогами-буквоедами. Я заявляю Володе, что при всём восхищении основами права, я с большой неприязнью отношусь к некоторым его коллегам, которые в своём буквоедстве кажутся уже не людьми, а какими-то запрограммированными болванами. Володя со смехом соглашается: «Есть и такие, но есть и вполне разумные». Далее следует иллюстрирующий анекдот, любимый анекдот Володи, его своеобразное кредо.

«Известный юрист Кони (возможно, речь шла о Плевако, я уже не помню точно) выступал дежурным назначенным защитником на процессе против одной старушки, укравшей на базаре чайник. Молодой прокурор, увидев, что ему предстоит сражаться против такой знаменитости, старался изо всех сил и закатил длиннющую страстную речь, в которой неоднократно подчёркивалось, что бабушка покусилась на святая святых общественного устройства – на частную собственность и что наказать её необходимо непременно по всей строгости закона, чтобы защитить не только интересы пострадавшего торговца, но и сами устои государства российского. 

Прокурор обессиленно уселся, вытирая пот со лба, и весь зал приготовился слушать ещё более длинную речь сладкоречивого адвоката. Но речь защитника была на удивление короткой: «Велика и многострадальна наша матушка Русь! Татарское иго терзало её триста лет, и полчища захватчиков опустошали её. Голод и мор косил её обывательство, и всё она выдержала! А тут пришла бабушка, украла чайник, и всё к чертям рухнуло!». В зале раздался гомерический хохот. Смеялся и судья, вынесший бабушке оправдательный приговор за незначительностью деяния». 

Я оцениваю этот анекдот громким ржанием, а Володя продолжает:
- А знаешь ли ты, что право возможно и жизнеспособно лишь при примате частной собственности?
- Как это!?
- Очень просто. Частная собственность является естественным элементом сути человеческой личности. Каждый ведь из нас стремится иметь в собственности самые ценные для себя вещи. Самые праведные коммунисты никогда не забывали и не забывают свои личные потребности, и они бывают у них очень даже не слабые. И частные фирмы работают всегда лучше государственных. Если пытаться создать право без учёта этого естественного человеческого свойства, толку не будет, и мы это видим воочию. 

Во мне всё возмущается, но я не нахожу аргументов, чтобы возразить. Действительно, чувство собственника присуще человеку, это его суть, с этим я согласен. То, что наше законодательство допускает собственность лишь на словах, мне известно тоже. Тогда что же остаётся от коммунистической доктрины!? 
А Володя продолжает: «А понимаешь ли ты, какую огромную роль в обществе играет право наследования?». Я признаюсь, что понимаю это право как буржуазный предрассудок. Все люди должны быть равны. Если кто-то родился в семье богача, то почему он должен иметь преимущества перед кем-то, кто родился в семье бедняков? Володя мне в ответ: «Вот-вот. Так вот и возникают Иваны, не помнящие родства. Если я знаю, что результаты моего труда не достанутся моим потомкам, как же я могу стараться реализовать мой потенциал? Я и буду тянуть лямку для видимости, да пьянствовать, что мы и видим вокруг. Только то общество, где закон гарантирует передачу плодов труда потомкам, может обеспечить человеческую гармонию. Ведь это же – закон природы, работать во имя своих потомков, а не во имя абстрактного общества. Когда все стараются для себя, то и общество в целом процветает». 
Здесь я усматриваю железную логику и быстро соглашаюсь, что «что-то в этом есть», не будучи готовым признать правоту Володи полностью. 

Этот разговор побудил меня на поиски оптимального сочетания примата собственности и права наследования с коммунизмом, и я со всё большей тревогой приходил к выводу, что оптимума не существует. Можно произвольно сочетать одно с другим, и непонятно, чем одна пропорция будет лучше или хуже другой. Отсюда с неизбежностью следовал логический вывод: или чистый коммунизм без оглядки на человеческую суть, или капитализм с приматом частной собственности. Впервые я обнаружил, что при таком подходе капитализм выглядит симпатичнее коммунизма, от которого повеяло могильным холодом. 
Хоть я ещё и оставался в плену коммунистической догмы, но отрицательных эмоций к Володе в связи с его обнажившимся антикоммунизмом я не испытал. 

* * *
Очень скоро после своего появления в разведгруппе Володя стал явным фаворитом у нашего шефа. И было это справедливо. Володя старательно работал, был в работе толков и умел, и плоды его трудов медленно, но верно созревали. Для служебного роста в рядах «вооружённого отряда партии» каждому было крайне полезно иметь отметку в личном деле о пребывании на выборных партийных должностях. И шеф избрал среди нас именно Володю на получение этого полезного козыря. С подачи шефа мы и избрали Володю секретарём партийной организации. Собственно, он был единственным и достойным, и подходящим кандидатом. 

* * *
На Родине вовсю бушует перестройка, а в Представительстве это никак не ощущается, разве что резко возрос интерес к чтению публицистики, и на политзанятия сами собой проникли злободневные дискуссионные темы из прочих журналов, не только из «Коммуниста». В конце 1986 года освобождён из ссылки академик Сахаров. Меня всегда занимал феномен этого знаменитого диссидента. Я никак не мог понять, почему этот гигант науки оказался столь наивным и глупым, как его изображала вся советская пресса. Как-то мы после политзанятий коснулись этой темы. Шеф осторожно высказал свою точку зрения. Андрей Дмитриевич, по его словам, к своему несчастью, попал под сильное влияние своей второй жены еврейки Боннэр, настроенной крайне враждебно. Именно из-за неё и стал выдающийся советский учёный врагом нашей страны. Он явно подвергся психическому воздействию и «поёт чужим, а вовсе не своим голосом». 

На следующий вечер эта тема возникла в нашей комнате. И Володя вновь меня удивил. Для него Сахаров был абсолютно понятен: академик был просто последовательным до конца, отстаивая основы цивилизованной жизни – права человека и демократию. С этим я более или менее был согласен. Но и позиция Сахарова в сфере военного противоборства, казавшаяся мне совершенно дикой, – приветствовать резкое усиление военной мощи США, Володю тоже не смущала. «Не забывай, что не нам надо бояться Запада, а они имеют все основания бояться нас, и только очевидное военное превосходство Запада может образумить ничем не ограниченных властителей в Кремле». Признаюсь, что я не сразу согласился с таким оправданием позиции диссидента Сахарова. Володя поспешил уверить меня, что и он не одобряет все действия академика, но «на то он и академик: что можно ему, то не подобает нам, сирым».
Любопытно, что в присутствии других Володя, не смущаясь, поддерживал разговоры о «сионистском влиянии» на академика Сахарова. Правда, был его тон всегда с долей иронии, которую я хорошо понимал. В этом был весь Володя: зачем «высовываться» и наживать неприятности?

* * *
Некоторые наши товарищи из берлинского аппарата Представительства имели возможность выходить по оперативным надобностям в Западный Берлин. Каждый выход был событием: выходящему необходимо было учитывать возможность слежки за собой. Выходы в Западный Берлин, однако, очень часто имели вовсе не служебный характер. Народ ходил за шмотками в хитрые магазинчики, где цены были на самом низком уровне. Дважды в год при сменах сезонов облечённый правом выхода в капитализм оперсостав переживал тяжёлую страду: необходимо было добывать каталоги тамошних «посылторгов» - «Квелле», «Неккерманн» и «Отто». Каталоги большими партиями отправлялись фельдъегерской почтой в Центр. Там они расходились по нужным людям и попадали в конце концов к модницам типа Эллочки-людоедки. Каталоги, к моему огромному изумлению, оказались самой твёрдой валютой. За каталог можно было решить любую нерешаемую задачу, где не помог бы и всеобщий эквивалент - алкоголь. Летом 1987 года мне пришла пора готовиться к отъезду на Родину. Нажитое имущество оперработники обычно отправляли домой контейнерами,но контейнер раздобыть было большой проблемой, которую с трудом разрешали в результате многомесячных хлопот заранее. Мне, однако, повезло. Контейнер – новенький и чистый - я получил мгновенно, пожертвовав двумя каталогами. 

Володя посвятил меня в таинство могущественной силы каталогов. Во-первых, они очень красочны. Во-вторых, из них можно вынести самую точную информацию о том, что сегодня модно на Западе, а ловкая портниха сможет воспроизвести любой фасон и без выкроек, только по картинкам из каталога. Но главное – ажиотаж. Обладание каталогом поднимает рядовую советскую обывательницу в собственных глазах. К тому же за каталоги модницы готовы платить очень неслабые деньги, и сбор каталогов, оказывается, может быть очень прибыльным занятием. После такого разъяснения я понял, что на самом деле являлось Главной задачей Представительства – обеспечить Центр этой самой жгучей информацией о коварных замыслах западных дизайнеров одежды. 

* * *
Постепенно иссякает запас запомнившихся мне эпизодов, которые я могу изложить без большого риска что-нибудь присочинить. Пусть поверит мне читатель, что я ничего не утаил и ничего не приукрасил. Моё мнение о Володе – самое благосклонное. Это никак не связано с его президентством. Оно было благосклонным всегда, потому что в моих глазах и в глазах многих людей Володя – замечательный человек. Он вовсе не «гигант мысли» и не супермен. Он – обычный толковый, работящий, приятный человек. Самый большой талант у него, по-моему, это его природные данные для борьбы. Неспроста он - дважды мастер спорта. У него есть талант, необходимый любому государственному мужу: он умеет слушать и соглашаться. Президент не обязан быть выдающимся учёным. Президент должен уметь с учёными сотрудничать. То, что Володя это умеет, я не сомневаюсь.

Послесловие: Поздравление Михаила Ходорковского

Фото:  Дмитрий АЗАРОВ  (Фотоагентство "Коммерсант")