Лина Волкова       “Три встречи    c Борисом Чичибабиным"

Не три свечи горели, а три встречи…
              О. Мандельштам

Харьков – город поэта Бориса Алексеевича Чичибабина, а также и город, в котором я родилась и где прошли мои детство и молодость. Моё место жительства и обстоятельства переплетались с местом работы или жительства Бориса Алексеевича. В определённый момент переплетения стали более существенными – мы стали друзьями.

Стать одной из многих его друзей – подарок, за который не устану благодарить провидение. Сам Борис Алексеевич скорее всего помнил обо мне как о подруге его пожизненного друга, поэтессы Марлены Рахлиной, которую я узнала через него. Я надеюсь, что эти воспоминания немного дополнят уже изданный в Харькове том воспоминаний о нём. 

До того дня, когда мы познакомились, я уже много раз видела его, только не знала, кто он. Однажды я стояла в очереди за мукой, которую выдавали почему-то не в самом магазине, а через окошко на улицу, стояла долго, замёрзла, - муку «выбросили» к Новому, кажется, 1953 году. 

Передо мной стоял очень высокий человек, но вскоре он отошёл от очереди и вышагивал неподалеку, вытоптав полянку на нехоженом снегу. Он был без шапки, 
его длинная фигура в узком тёмном пальто, напоминавшем старую шинель Акакия 
Акакиевича, маячила на белом снегу. С той поры запомнилось его лицо – высоколобое, с яркими голубыми глазами под густейшими пшеничными бровями. Какой-то мальчишка из очереди закричал «Дядя, достань горобчика», и он вдруг пропал, как будто в снегу растаял. Я уже получила свои три кило муки и шла домой, а он шёл навстречу, обратно. Я услыхала мальчиший гогот за спиной – мальчишки потешались над «длинным» за то, что он пропустил свою очередь…

Магазин был в том же доме, где я тогда жила, – единственный 4-этажный дом на одноэтажной Ивановской улице. В полуподвале этого дома был также и «жилкоп», или домоуправление. Однажды я зашла туда к паспортистке, Матильде Николаевне, по поводу своего первого паспорта. Смотрю, длинный голубоглазый дядечка там сидит за столом рядом с нашей паспортисткой. Надо же… Я узнала, что это бухгалтер нашего домоуправления, и потом видела его часто: тот же дом, всего один подъезд.

«Но день настал, и я ушла из дома»1 в центр города, в свою взрослую жизнь. Мой муж учился в Москве. Он решил показать мои стишата поэту Борису Слуцкому, просто потому, что Слуцкий – наш земляк, переехавший в Москву после войны. Слуцкий по доброте своей сказал «что-то есть» и дал адрес «прекрасного поэта Чичибабина, который живёт в Харькове; передайте привет».

I

Год 1960, погожий зимний вечер, такой, о котором всегда вспоминалось чичибабинской строкой «О, как нам жилось и бродилось под русским снежком по зиме...». Приходим по адресу. О, Боже: «прекрасный поэт» – бухгалтер «моего» бывшего домоуправления, а его жена – «моя» бывшая паспортистка! Она узнала меня. Так состоялась первая встреча.

Матильду Николаевну дома звали «Мотиком». Они оба были одной масти – мужчина и женшина «с волосами цвета ржи»2 и яркими голубыми глазами. Каморка, в которой они оба жили, была на чердаке деревянного флигеля, стоявшего во дворе большого дома на Рымарской улице, одной из красивейших улиц города. Не знаю, есть ли ещё такие флигели сейчас, но тогда, как правило, в них не было никаких удобств, лестницы были расшатаны, половицы прогнили, и крыши протекали. Обычно на чердаках этих «билдингов» жили голуби, поэтому, когда шли к Чичибабину, говорили «идём на голубятню». 

Полагаю, что читателю известны основные факты биографии Чичибабина. К моменту моей первой встречи с ним он уже несколько лет был на свободе после Гулага, в котором пробыл около 6 лет (1946-51) за стихи «Мать моя посадница»:
__________________________________________
1 Перифраз строки из Блока «Но день настал, и ты ушла из дома»
2 Перифраз прелюдии Дебюсси «Девушка с волосами цвета льна»

Что-то мне с недавних пор
На земле тоскуется.
Выйду утречком во двор,
поброжу по улицам,

погляжу со всех дорог,
не видать ли празднества – 
я весёлый скоморох,
мать моя посадница!
………………………….
Хватит пальцем ковырять
в ухе или в заднице,
подымайся, голытьба,
мать моя посадница!

Пропечи страну дотла,
песня-поножовщина,
чтоб на землю не пришла
Новая ежовщина.

Гей ты, мачеха-Москва,
всех обид рассадница:
головою об асфальт,
мать моя посадница!

После лагерей ему не разрешили закончить филологический факультет, с которого его забрали, а также заниматься какой-либо деятельностью, хоть как-то связанной с идеологией. Так он перепробовал несколько видов разных работ и стал бухгалтером. Ни о каких публикациях, ни о каких студиях и открытых связях с пишущими людьми не могло быть и речи. 

Однако арест в 1946 году и написанные в городской «гэбэшной» тюрьме «Красные помидоры» (переданные при свидании) поддерживали живой интерес к поэту, и когда «Красные помидоры» оказались на свободе, «народная тропа» на голубятню быстро была проложена и никогда не зарастала.

Кончусь, останусь жив ли,
Чем заростёт провал?
В Игоревом Путивле
Выгорела трава.

Школьные коридоры
Тихие, не звенят.
Красные помидоры
Кушайте без меня.

Как я дожил до прозы
С горькою головой?
Вечером на допросы
Водит меня конвой.

Школьные коридоры,
Древние письмена,
Красные помидоры
Кушайте без меня.

Гэбэшная тюрьма находилась в центре города в здании бывшей гимназии, это здание, возможно, и соединило для него прошлое с настоящим.... 

А в каморке у Бориса и Мотика было то чудесное тепло, которое создаётся теплом близких душ. В те трудные времена так много было прекрасных дружб, тем более прекрасных, что порой дружба требовала не только обычной преданности, но и готовности принять ответственность и проявить принципы.

В каморку набивалось столько народу, что иногда маленький стол приходилось на руках держать, и Мотик взмолилась: «Если так мы свою квартиру каждый день нагружать будем, то она совсем развалится», и тогда решили собираться по четвергам. Приносили с собой колбасу, сыр и выпивку, рассаживались на полу, под книжными полками до потолка - Борис почти все свои деньги тратил на книги. По ногам бегал Мальчик, маленький чёрный пёс; на большом сундуке, служившем шкафом, ложем и стульями, восседала Мотик, и начинались стихи. Сначала читали гости, «Борьку» оставляли на закуску. 

Кроме старых друзей, у Бориса собирались совсем молодые тогда поэты А. Филатов, А Черевченко, Мотрич, О. Спинер (ныне математик), артисты Алексей Пугачёв и любимица города, красавица Саша Лесникова. Приезжали из Москвы Ю. Даниэль (до своего ареста), с которым Борис учился на харьковском филфаке, Борис Слуцкий и многие другие. Бориса всё не печатали, а он много писал, жил вдохновенно, бедно и, в общем, окружённый теплом и любовью, пониманием и преданностью друзей-единомышленников, кажется, счастливо. Мотик сказала как-то: «Такие мы бедные, нет у нас и чашечки лишней (порой чашки ходили по кругу), но только вот в свои 40 лет я поняла слова «золотое детство», теперь я знаю, что это». Мотик помнила множество стихов Бориса и очень радовалась, когда могла подсказать ему какую-нибудь строчку. Любимыми её стихами были «Битва» и «Нет, ты мне не жена», последнее посвящено ей, и легко может быть любимым для многих. Эти стихи Борис читал очень часто, по просьбе Мотика, и всегда, когда приходил кто-то новый. 

Нет, ты мне не жена.
Я слово слаще знаю.
Ты вся, как тишина, – 
Телесная, лесная.
Наш дом открыт для всех,
Лишь захоти остаться,
В нём не смолкает смех
И не скучает счастье.
....................
Нет, ты мне не жена,
Бродяжка и бесёнок,
Ты вся отражена
В глазах моих бессонных.
Ты пролесок лесной,
И мёдом дальних пахот,
Дымящейся весной
Твои ладони пахнут.

Коснись моей листвы,
Кружись певучей пчёлкой,
И жизнь мою лишь ты
Переправляй и чёркай.

Мой муж (А. В.) и я сразу влюбились в стихи и в самого Бориса. Другого варианта и быть не могло. А. В. с первого раза запомнил и часто проговаривал эти стихи с нежностью:

Чем ты пахнешь, яблоня ‒
золотые волосы?
Дождевыми каплями,
тишиною по лесу,

снегом нерастаянным,
чем-то милым сызмала,
дорогим, нечаянным,
так что сердце стиснуло,

небесами осени,
тополями в рубище,
тёплыми колосьями
на ладони любящей.

Хочу напомнить, что пишу воспоминания, а не критический обзор. Поэтому привожу стихи Чичибабина, вплетённые в мою дружбу с ним, личные контакты и события. Прекрасных же стихов его много, и самый лучший комментарий к ним – это они сами.

Стихи Чичибабина были не только радостью для всех, кто радовался чуду поэтического творения, они были событием, звучанием эпохи. Неизданный поэт имел преданнейших читателей-слушателей, изливал душу и за них, и за себя, и за всю страну. Такими эпохальными стихами начала 60-х стали наиболее известные «Клубится кладбищенский сумрак» на смерть Пастернака, «Крымские прогулки» против геноцида крымских татар, «Не умер Сталин», позднее переименованное в «Клянусь на знамени весёлом», «Мальвы».

В начале 60-х, отголосках так называемой оттепели, было много вечеров поэзии в книжных магазинах, клубах, студенческих аудиториях, и Борис выступал в городском лектории и нескольких вузах. Снискавший уже славу и положение, младший по возрасту Евтушенко назвал это время «очень странным, когда простую честность называли смелостью», и потомки будут благодарны Евтушенко за «Мёд» и «Бабий яр». Борис же, неизданный и не признанный официозом бывший зек, читал и более отчаянные стихи. Не только создание, но и чтение таких стихов перед аудиторией даже в эти годы было поступком гражданского мужества.

Клубится кладбищенский сумрак.
У смерти хороший улов.
Никто нам не скажет разумных,
Простых и напутственных слов.

Зачем о веселье узнал я, 
коль ужас мой ум холодит?
Поэты уходят в изгнанье,
А с нами одни холуи.

О, как нам жилось и бродилось
под русским снежком по зиме...
Смешная девчонка Правдивость,
ты есть ли ещё на земле?

..................................
Казалось, каждый, кто слышал публичное исполнение этих стихов, чувствовал себя гражданином, участником истории. На вечере в лектории Александра Лесникова прочитала «Не умер Сталин», и математик и острослов В. Рубленецкий сказал о её чтении: «Она права, так читают классиков».

Пока во лжи неукротимы
сидят холёные, как ханы,
антисемитские кретины
и государственные хамы,
покуда взяточник заносчив
и волокитчик беспечален,
пока добычи ждёт доносчик, ‒
не умер Сталин.
...............................................
Клянусь на знамени весёлом
Сражаться праведно и честно, 
что будет путь мой крут и солон, 
пока исчадье не исчезло, 
что не сверну и не покаюсь
и не скажусь в бою усталым,
пока дышу я и покамест
не умер Сталин!

А как читал свои стихи сам поэт! И смысл, и звучание передавал он чётко, без нажима, органично и точно. Его стихи звучали в нём до того, как он их записывал. Они звучали созвучиями русской фонетики, превращаясь в озвученный смысл. Возьмите, к примеру, «Клубится кладбищенский сумрак». Опорное, несколько раз ударное «у» в двух первых строфах и создаёт клубящийся сумрак кладбища. А каковы рифмы... 

Увлекательно погрузиться в поэтическую глубину, но моя цель – хоть как-то воссоздать образ поэта через свои впечатления, и мне пора переходить ко второй встрече. Первая же растянулась на все шестидесятые до начала 1971, когда я покинула Украину-Россию. 

А клубящийся сумрак пополз от кладбища по всему городу. 

Весна – одно, а оттепель – иное:
сырая грязь, туманов серый дым, 
слабеет лёд, как зуб, крошась и ноя,
да жалкий дождь трещит на все лады.

Её приметы сумрачны и зыбки,
в её теплыни холод затаён,
и снег – не снег, и тает по ошибке,
да жалкий дождь клубится сатаной.
Все планы – в прах, 
все вымыслы повыбрось,
Не доверяй минутному теплу.

..................................................
И ещё:

Я, как бессонница, духовен
и беззащитен, как во сне.
Пойду пожалуюсь весне
на то, что холод не уходит.

Вторая половина 60-х годов была амбивалентна: с одной стороны, появились диссиденты, о которых узнавали по заграничному радио, и удивительно, если не потрясающе было, что их не расстреливали, а сажали. Художественную выставку разогнали, но ведь выставка была. В 1965 г.– процесс Синявского и Даниэля в Москве, и харьковских друзей таскают на допросы. Летом, после Шестидневной войны 1967 года начинают подавать документы на выезд в Израиль в Риге, Вильнюсе и Львове, и информация идёт через Москву и зарубежное радио в другие города. 

Начинается борьба за права человека. Появились обращения Сахарова. «Инакомыслящие» увидели, что за демарши и протесты не убивают, и многие решили рисковать своей свободой. Сосланные татары поднимают голоса за возвращение в Крым. Известный диссидент, опальный генерал Григоренко передаёт татарским активистам стихи Чичибабина «Крымские прогулки». В домах у татар висят портреты поэта, написавшего гневные (и превосходные) стихи в их защиту.

Но некоторые из друзей испугались. Чичибабин пишет:

Нам стали говорить друзья,
что им бывать у нас нельзя.
Что ж, не тошней, чем пить сивуху,
прощаться с братьями по духу,
что валят прямо и тайком
на времена и на райком,
окончат шуткой неудачной
и вниз по лестнице чердачной.
А мы с тобой глядим им вслед
И на площадке тушим свет.

Ещё до 1965 года в Харьковском издательстве выходит первый маленький сборник Чичибабина «Мороз и солнце», а затем и «Гармония». С ним вели переговоры ещё и Владимирское и одно из Московских издательств, но оказалось, что Харьковское потребовало компромиссов и искажений меньше. На подаренной мне «Гармонии» Борис напишет «жалкая книжечка».

Несмотря на публикации, а, скорее из-за связанных с ними компромиссов, на Бориса накатывает тяжкая депрессия. Не так хотел он предстать перед своим читателем.

Не знаю, кто виновен в этом,
но с каждым годом всё больней,
что я друзьям своим неведом,
враги не знают обо мне.

И кровь и крылья дал стихам я,
и сердцу стало холодней:
мои стихи, моё дыханье
не долетело до людей.

Уже листва уходит с веток
в последний гибельный полёт,
а мною сложенных и спетых –
никто не слышит, не поёт.
Подошвы стёрты о каменья, 
и сам согбен, как аксакал.
Меня младые поколенья
опередили, обскакав.
................................................
Они проходят шагом беглым,
моих святынь не видно им,
и не дано дышать тем пеклом,
что было воздухом моим.

Как будто я свалился с Марса.
Со мной ни брата, ни отца.
Я слишком долго начинался.
Мне страшно скорого конца.

Можно заметить, как часто чувствует поэт холод вместо былого тепла; («О, если б знали, дети, вы, холод и мрак грядущих дней» ‒ А. Блок). У поэта разлад с собой, разлад с некоторыми из друзей, и... разлад с подругой.

Удивительно и горько мне вспоминать сейчас, как часто я слышала эти стихи на всяких вечеринках и как конкретный, личный их смысл ускользал от меня. (Боря, прости меня!) Я получала удовольствие от стихов, от чтения и слышала поэтическую, мировую и «советскую» скорбь. Возможно, меня может оправдать только то, что автору важнее всего: я радовалась поэзии, была благодарна поэту. Слышал ли его личную тоску кто-то другой? 

Я только-только дотяну
вот эту строчку,
а кровь людская не одну
зальёт сорочку.
Уже за мной стучатся в дверь, 
уже торопят,
и что ни враг – то лютый зверь,
что друг – то робот.
................................
Глядим с тоскою, заперты,
вослед ушедшим,
что льда у лета, доброты
просить у женщин.

Какое пламя на плечах,
с ним нету сладу, –
принять бы яду натощак,
принять бы яду.

Как смертью веки сведены,
как смертью – веки,
так все живём на свете мы
в Двадцатом веке.

Не зря грозой ревёт Господь
в глухие уши:
- Бросайте всё! Пусть гибнет плоть.
Спасайте души!

К счастью, провидение не оставило своего избранника и послало спасение – Лилю Карась. Но до спасения смертельная тоска породила Чичибабинский «66-й сонет», «Сними с меня усталость, матерь Смерть» - стихи Шекспировской силы. Но в отличие от Уильяма, («устав от этого всего, ей-богу, бросил бы я всё, да как покинешь друга своего – “Tired with all this, from this I would be gone. Save that to leave, I leave my love alone”)», Борис не может найти спасения даже в поэзии.

Сними с меня усталость, матерь Смерть.
Я не прошу награды за работу,
но ниспошли остуду и дремоту
на моё тело, длинное, как жердь.

Я так устал. Мне стало всё равно.
Ко мне всего на три часа из суток
приходит сон, томителен и чуток,
и в сон дыханье смерти вплетено.

Мне книгу зла читать невмоготу,
а книга блага вся перелисталась.
О матерь Смерть, сними с меня усталость,
Покрой рядном худую наготу.
На лоб и грудь дохни своим ледком,
дай отдохнуть светло и беспробудно.
Я так устал. Мне сроду было трудно,
Что всем другим привычно и легко.

Я верил в дух, безумен и упрям,
я Бога звал – и видел ад воочью, – 
и рвётся тело в судорогах ночью,
и кровь из носу хлещет по утрам.

Одним стихам вовек не потускнеть,
да сколько их останется, однако.
Я так устал! Как раб или собака.
Сними с меня усталость, матерь Смерть.

Итак, Лиля:

Возлюбленная! Ты спасла мои корни!
И волю, и дождь в ликовании пью.
Безумный звонарь, на твоей колокольне
В ожившее небо, как в колокол, бью.

И пошли гениальные стихи о любви и обо всём, чему сопутствовала Лиля.

К этому времени я переехала в кооперативную квартиру в районе Новые дома. Где-то в начале 1968 года Борис зашёл к нам со стопкой листков с переписанными его рукой стихами последних лет, среди которых было и «Сними с меня усталость». Борис сказал о Лиле, и что теперь мы соседи, и оставил мне стихи. Лиля жила в соседнем доме, и Борис переехал к ней. Так мы стали соседями с Чичибабиными до самой моей эмиграции. Отмечали свои дни рождения вместе: Борис 9 января, я 11. А уж чае- и иных питий не сочтёшь. 

II

Эту стопку мне удалось провезти в эмиграцию - не дорылись до неё при шмоне в Шереметьеве. Борис не пользовался пишущей машинкой, переписывал свои стихи от руки четким почерком, так же красиво, как и читал их. В 1994 г. друзья издали маленький буклет его стихов, переписанных им самим. Спасибо им, один экземпляр достался мне. 

Борис был яростным спорщиком, страстно отстаивал свою точку зрения, которая часто казалась совершенно немыслимой и порой вызывала возмущение даже у горячих поклонников. 

Но я не в школах образован,
а больше в спорах да в гульбе.
Вы доктора, а я плебей,
и мне плевать на все резоны.

Пойду мальчишкой через век
сухой и жаркою стернёю.
Мне нужен Бог и человек,
себе оставьте остальное.

Я спорила с ним о Блоке, которого он тогда не любил, но к концу жизни высоко оценил. О своем отъезде я сказала ему незадолго до получения разрешения, кажется, в «наш» день рождения в январе (уезжала в марте). Я стеснялась и боялась сказать Борису об отъезде, потому что много говорила ему прежде о своей любви к России. В разговорах о Блоке, я, дразня его, говорила: «Люблю тебя и Блока как Россию». А он: «Значит, не любишь меня». Тогда я отвечала его стихами, тыча пальцем в его грудь: «Я так люблю тебя, Россия, моё ты небо и земля». Это стало игрой, когда речь заходила о Блоке. 

Сообщение об отъезде огорчило его по многим причинам: и расставание с другом, и сам факт эмиграции, в котором поэт сразу уловил «первую ласточку» явления, и – почему не сказала, когда решила уезжать, то есть за полгода до признания. Я думала –начнёт кричать, злиться, а он замолчал и как-то постарел. После долгой тяжкой паузы только сказал: «Как же ты? Значит, оставляешь нас тут самих разгребать?»

«Боря, помнишь, в тетрадке моих стихов, которая у тебя, там в первом стихотворении я называю Израиль «моей землёй». Это тоже правда», – сказала я. Разговор дальше не пошёл.

Дома укором вспоминались строчки Бориса; вот маленький обрывок этого «потока сознания»:

Борис: Кому ж быть в ответе за век свой?
А надо ж кому-нибудь быть.

................
(– ... так надо мне, – напишет Солженицын, начиная «Гулаг».)

Борис о Солженицыне:

Со лжою спорит Солженицын...
Один за всех на государство...
........................................
Россия русалочья, Русь скоморошья,
Почто не добра еси к чадам своим?

А я тебя славить не буду во веки,
Под горло подступит, и то не смогу.
Мне кровь заливает морозные веки,
Я Пушкина вижу на жжёном снегу.
.....................

Борис в 1992:

..........................Молчат добро и зло.
Всем не до них, но надобно ж кому-то.

Март 1971 года – настал срок отъезда. На проводы пришло много людей – родных, друзей, знакомых и незнакомых, тех, кто был рядом всегда, и тех, кого давно не встречала. Маленькая хрущёвская квартира, уже пустая, едва могла вместить колышащийся, как во сне, поток лиц. Вдруг посреди этого коловращения пришли Борис и Лиля Чичибабины. Борис принёс стихи «Дай вам, Бог, с корней до крон», которые тут же и прочёл вслух. Боря Ладензон, друг поэтов Рахлиной и Чичибабина, спасибо ему, сфотографировал меня с Борисом и Лилей. 
Затем Борис и Лиля попрощались, и Борис сказал, что зайдёт ещё завтра. 

Дай вам, Бог, с корней до крон
без беды в отрыв собраться.
Уходящему – поклон,
остающемуся – братство.

Вспоминайте наш снежок
посреди чужого жара.
Уходящему – рожок,
остающемуся – кара.

Всяка доля по уму, 
и хорошая, и злая.
Уходящего пойму,
остающегося знаю.

Край души, больная Русь – 
перезвонность, первозданность,
с уходящим помирюсь,
с остающимся останусь.

Дай нам, вьюжен и ледов,
безрассуден и непомнящ,
уходящему – любовь,
остающемуся – помощь.

Тот, кто слаб, и тот, кто крут,
Выбирает каждый между:
уходящий меч и труд,
остающийся – надежду.

Но в конце пути сияй,
по завету Саваофа,
уходящему – Синай,
остающимся – Голгофа!
Я устал рубить сплеча,
мерить временным безмерность.
Уходящему – печаль,
остающемуся – верность.

Как обещал, Борис пришёл на следующий день. С собой у него была большая папка, в которой были собраны все его стихи (как он сказал), переписанные им самим и отпечатанные кем-то на машинке. «Не печатай ничего, но передай на Запад, на всякий случай. Можешь напечатать только «Дай вам, Бог».

Стихи «Дай вам, Бог, с корней до крон», написанные на мой отъезд, я и считаю «второй» встречей. Я записала их в нескольких местах на случай, если найдут и отберут. Но, вероятно, ангел-хранитель уберёг. Борис поплатился за них изгнанием из Союза писателей, так как он, конечно, стал их везде читать. Так и не узнала, кто положил их на музыку, их стали петь. А через год я опубликовала их (подписавшись «Яковлевой», так как моя фамилия стала Якобсон) в русскоязычной израильской газете «Наша страна», № 319, 25 июня 1972 г., первая публикация. (Вторая публикация была в 1975 году, в парижской газете «Русская мысль» с ошибками и искажениями.)

В Израиль тогда уезжали из московского аэропорта Шереметьево. Мы приехали в Москву за три дня до отлёта, чтобы проститься с московскими друзьями, сделать ещё кое-какие дела, связанные с выездом, и встретиться с ожидающими разрешения, у которых были всякие поручения. 

Передать стихи Бориса на Запад я попросила Владимира Буковского, с которым познакомилась у диссидента, Бориса Исааковича Цукермана, известного своим выигранным у советской власти «почтовым процессом» и юридическими советами первому в России Комитету по правам человека (Сахаров, Твердохлебов, Чалидзе). Буковский был, по счастью, на свободе – короткое время перед последней посадкой, закончившейся знаменитым обменом. 

Я пришла к Буковскому со стихами Бориса в свой последний день в России. Дома была его мама, высокая женщина, а потом ещё пришла мать сидевшего диссидента А. Гинзбурга, маленькая женщина с прозрачными серыми глазами – вот всё, что я запомнила в часы перед отъездом об этих многострадальных матерях. Буковский сказал, что передаст стихи в «Глагол». «Это для хранения до лучших времён, не для печати», - предупредила я по просьбе Бориса. (В 1977 «Глагол» опубликовал небольшую подборку стихов Чичибабина.)

Пришла и ещё одна молодая женщина, с которой Владимир должен был составить и передать на радио «Свобода» телеграмму о находящемся в психбольнице Ф., диссиденте, участнике московской демонстрации против вторжения 1968 года в Чехословакию. Тут пригодился мой английский: я перевела телеграмму и зачитала текст по телефону. Это был последний аккорд «второй встречи», а также моей жизни в России.

III

Борис переадресовал стихотворение «Дай вам, Бог, с корней до крон» своему другу, поэту-барду А. Галичу. Это стало частью третьей встречи, состоявшейся в ноябре 1988 года, почти через18 лет после моего отъезда. Уезжая в Израиль в начале 70-х, я, как и все остальные, думала, что навсегда покидаю своих родных и друзей. Поэтому прощанья были такими тягостными, а иногда трагическими.

Но жизнь распорядилась иначе. С началом перестройки стали ездить в Россию и приезжать оттуда. К приезду из Нью Йорка моей подруги С. Л. друзья сочинили частушку:

Видно, впрямь у нас идёт перестройка,
Если с нами ест и пьёт наша Сонька.

В ноябре 1988 г. я приехала в Харьков. На следующее утро после приезда выхожу с женой брата поздороваться с городом. Думаю – приду домой, начну всем звонить. И - о чудо! – в первый же час – кого я вижу в самом центре города, на Павловской площади – Борис!
- Боря!
-Линка... Я сегодня вечером выступаю в Короленко (центральная городская библиотека), приходи.
- Боря, я вчера только приехала, и ты первый, кого я увидела, я только что вышла в город...
- Приходи, приходи в библиотеку!
- Боря, 18 лет прошло! Борис, как это .... слышишь? понимаешь?
- Знаю, знаю. Набокова любишь?
- Нет...
- Чего ж ты там сидишь?!
Так. Потрясение осталось без взаимности.
- Когда начало?
- Не знаю. Я побежал, я бегу... До вечера.

Я смотрю ему вслед и не понимаю, где я, когда уехала, да уезжала ли. Борис как будто не заметил 18 лет. Не захотел признавать. 
Вечер в Короленко был посвящен памяти Галича. Удивительный первый вечер в Харькове после 18-ти лет, вечер, вернувший в самое существенное из прошлого. Так бывает только в кино. Были знакомые лица. Я боялась забыть, что живу не здесь.

Выступали знакомые и незнакомые поэты и новые барды, из которых запомнила только Григория Дикштейна. Переполненность чувствами мешала конкретно воспринимать. Тут объявили Бориса – как всегда, в конце. Он прочёл несколько стихотворений, затем глянул в зал, нашёл меня (видимо, заметил раньше, где я сидела), и сказал: «А теперь я прочту «Дай вам, Бог, с корней до крон», на отъезд друзей...»

После вечера Борис пригласил меня к себе домой, и мы долго говорили, как в былые времена. Горько признаваться, что не помню разговора. Помню только одну из тем – Бродский, а их в беспорядке было много. Ещё не знала тогда, что можно отделить чувства от наблюдений. Зато чувства, образ остались во всей полноте, только это сокровище не разделить ни с кем: не потому, что жалко, а потому что невозможно. Фотоаппарат пролежал всё это время в сумочке, забытый. Борис подарил мне расписную деревянную ложку.

* * *
В приветственном письме 2-го номера Terra Nova редактор пишет, что «всё интересное отнюдь не спрятано где-то там далеко». Верно. Замечательные люди могут быть нашими соседями. Так моим соседом, по счастливому стечению обстоятельств, оказался замечательный русский поэт Борис Алексеевич Чичибабин. А также наша общая подруга, замечательная поэтесса Марлена Рахлина. Но это уже другая история....