Home Текущий номер Архив Авторы    Рубрики Проза Поэзия Публицистика Интервью Личный опыт Архивы русской эмиграции Записки библиофила    Обозрения Музыкальные Книжные Архитектурные Иммиграционные История искусства   Рекламодатели Художники Muza

  
№ 4  Октябрь, 2005 

"Placebo Domino!"

Интервью с Асей Пекуровской

Ася Пекуровская, «первая Питерская красавица» 60-х годов, закончила филологический факультет и водила дружбу со многими писателями, поэтами, художниками. По легенде, из-за неё скрестили шпаги Иосиф Бродский и Сергей Довлатов. Победа досталась последнему (вскоре Ася и Сергей поженились) и, по непроверенным сведениям, будущий нобелевский лауреат из-за этого сильно переживал. В ранние 70-е открылся первый эмиграционный канал, и Ася покинула Россию. Далее была сложная личная и профессиональная жизнь в Америке: преподавание в университетах, поиск своего стиля и аналитического метода, затем 15 лет бизнеса и, наконец, сочинительство, завершившееся выходом книг о Довлатове и Достоевском, в настоящее время работа над книгой о Канте. И если первая книга привлекла внимание (порой негативное) личностью героя, то вторая - именно талантом автора, невероятным количеством обработанного и переосмысленного материала, а также умением найти подлинно уникальный подход к освещению сложной темы.

Итак, вопросы Асе Пекуровской: 

Глядя из сегодняшнего дня на далекие 60-е, как можно описать атмосферу в литературно-художественных кругах Ленинграда тех лет?

Я могу только сказать то, что я интуитивно чувствую, и конечно же, мне знаком только андерграунд, а если говорить о нем, то понятие литературно-художественных кругов к нему вряд ли подходит. Ведь это были яркие личности, не обязательно даже контактировавшие друг с другом, но где-то в небесах оказавшиеся связанными общностью судьбы. Трагическую судьбу (психушку и гибель в расцвете сил) разделили с Ридом Грачевым такие удивительные авторы, как Генрих Шеф, Леонид Аронзон, Федор Чирсков, которые, вне зависимости от обстоятельств рождения и воспитания, кажется, могли ощущать себя лирическими героями из стиха Рида Грачева:                      

                        Откуда приблудился? 

                        Куда бреду, куда?

                        Наверное, родился

                        От блуда для блуда.

Другие замечательные авторы по-прежнему сочиняют, сибаритствуют, водят дружбу, враждуют, пьют, бросают пить, философствуют и т.д., и к ним относятся Валерий Попов, Женя Рейн, Толя Найман, Дима Бобышев, Володя Уфлянд, Глеб Горбовский, Сережа Вольф, Юрий Мамлеев, Виктор Соснора, Володя Марамзин, Михаил Еремин, Олег Охапкин и, к сожалению, уже не относятся Витя Голявкин, Витя Кривулин и Алеша Хвостенко. Тех, кто выжил, сейчас разнесло по свету, но тогда они ходили по питерским улицам, наталкиваясь друг на друга в самых неожиданных местах, или сообща спешили на чью-то квартиру - сегодня Кривулина, завтра Кузминского, через неделю Найманов и т.д., чтобы отчитаться, пропеть то, что выплеснулось на бумагу. 

Ленинградских авторов, как это представляется мне сейчас, могло объединять чувство элитарности и невостребованности для широкого читателя. При довольно очевидной нищете им удавалось поддерживать в себе и друг в друге дух сибаритства, праздности, самодостаточности и запредельности. В узком интеллектуальном кругу они делили себя и других по ранжиру, где единственным критерием оставался талант от Бога, надо отдать должное, оказавшийся неиссякаемым источником, время от времени ослеплявшим даже корифеев от литературы, кулуарно дарящих им свое благословение. Скажем, Сережу Вольфа открыл Олеша, Женю Рейна – Ахматова и т.д. Размышляя с грустью о судьбе ленинградского андерграунда, сохраненного для потомства по большей части усилиями самиздата, я вспоминаю стишок Володи Уфлянда, сочиненный тогда же, скорее всего, с мыслью о другом адресате.   

Помню в бытность мою девицею 

Мной увлекся начальник милиции.

Смел. На каждом боку по нагану,

Но меня увлекли хулиганы.

 

А потом полюбил прокурор.

Приглашал с собой на курорт.

Подарил уже туфли черные,

Но меня увлекли заключенные.

 

А потом я жила в провинции,

Населенной сплошь украинцами.

И меня, увидав возле дома,

Полюбил секретарь райкома.

Подарил уже туфли спортивные,

А меня увлекли беспартийные.

И получи подпольные питерские поэты особое место в истории, их следовало бы поместить рядом с поэтами Серебряного века, обериутами и т.д. Но в чем могло состоять их родство, если не все в той же элитарности и эстетической самообращенности?

В голову приходит сравнение с московским андерграундом, заметьте, утратившим практически всех своих героев, исключая, пожалуй, лишь Наташу Горбаневскую. Николая Эрдмана не стало в 1970 г., Юрия Домбровского в 1978, Юлия Даниэля в 1988, Льва Кропивницкого в 1994, Андрея Синявского,  Булата Окуджавы в 1997, И едва ли не последним ушел Генрих Сапгир в 1999.

Зная о московском андерграунде больше по их сочинениям, нежели лично, я интуитивно чувствую, что эти люди жили в другом ритме, сгорая от страстей и амбиций, вряд ли знакомых ленинградцам. Возможно, ища лазеек и ниш, прорывая подземные ходы для самовыражения, они обращались к классическим формам и жанрам - к басне, сказке, аллегории и т.д., и неизменно находили пути публиковаться, если не в официальных органах печати, то в своем “законном” органе, “Синтаксисе”, основанном бесстрашным Аликом Гинзбургом. И чуть только приоткрылась рискованная возможность для публикаций на Западе, именно из Москвы потекли первые рукописи. Знакомясь с затаенным, интимным миром наших авторов, Запад долгое время мог судить о нем лишь по книгам москвичей. В заключение приведу лишь строки из басни Эрдмана, которые могли бы послужить девизом для московского андерграунда, 

- Чего дрожите вы? – спросили у страдальцев  

Игравшие сонату десять пальцев.

- Нам нестерпим такой режим.

Вы бьете нас, и мы дрожим.

Но им ответствовали руки,

Ударивши по клавишам опять.

Когда вас бьют, вы издаете звуки,

А если вас не бить, вы будете молчать.

Почему Вы не включили в Ваш обзор ни Бродского, ни Довлатова?

Я не считаю ни Довлатова, ни Бродского представителями ленинградского андерграунда потому, что Довлатов вряд ли существовал как автор, во всяком случае, до моей эмиграции, а Бродский, хотя и сформировался как поэт, едва ли не сразу, в силу особенностей биографии был канонизирован как жертва режима, взят под покровительство московской литературной элиты и препровожден с почетом за границу.

Как вы можете прокомментировать историю их соперничества, если слухи о нем достоверны?

Если Вы имеете в виду, мерялись ли Довлатов и Бродский талантами, то вопрос этот, кажется, решается однозначно. Довлатов восхищался талантом Бродского и, как человек, никогда не завышавший своих возможностей, не мог даже помыслить о конкуренции с ним. Бродскому же довелось превознести талант Довлатова лишь однажды, в статье под названием «Мир уродлив и люди грустны». Но в какой мере могут заслуживать доверия похвалы, помещенные в заказную статью вдогонку ушедшему товарищу? Мог ли нобелевский лауреат позволить себе отклониться хоть на йоту от традиции «О мертвых не говорят плохо»? Другое дело – женщины. И здесь я снова хочу оставить в стороне свидетельство Бродского о мимолетном соперничестве с Довлатовым по поводу моей персоны в той же статье. Мне представляется важным совсем другое. Существует устойчивый миф о том, что Бродский имел несчастье встретить в ранней юности роковую женщину, Марину Басманову, ставшую его пожизненной Музой. Но что мог предложить сам Бродский Марине Басмановой? В какой мере человек, убежденный в том, что мужское достоинство измеряется лишь количеством плотских побед, и больше всего опасавшийся проявления собственных эмоций, т.е. живший в неизменном страхе перед каждой реальной женщиной, мог быть чьим-то партнером, а тем более, партнером Марины Басмановой, цельной женщины, надо полагать, хорошо знающей, чего она хочет от мужчины? Ведь никому, кажется, не пришло в голову, что деликатная, застенчивая и артистичная Марина могла быть надежным якорем и удобным капиталовложением для поэта. Женская линия судьбы Довлатова мне представляется  до удивления сходной с линией Бродского, уступая последней лишь масштабом. Как и Бродский, лишенный спонтанности и страшащийся женского влияния, Довлатов сделал две, как он полагал, надежных инвестиции. В моем лице он выбрал бесплотную Музу, в лице Лены Довлатовой – преданную и всепрощающую жену, кажется, потерпев фиаско в каждом случае.

С кем из друзей тех лет Вы продолжаете поддерживать отношения?

            Постоянной связи у меня нет ни с кем, но нежные чувства продолжаю испытывать к Андрюше Арьеву, Валере Попову, Жене Рейну, Толе Найману, Косте Азадовскому, Володе Уфлянду, Диме Бобышеву, Васе Аксенову, с которыми с различной степенью периодичности меня сводит судьба.

Расскажите про Ваше знакомство с Василием Аксеновым. Как Вы оцениваете его как писателя и человека?

Нас познакомил Женя Рейн. Он однажды прорычал по телефону: - Хочешь встретиться с Аксеновым? – А кто такой Аксенов? – спросила я, жительница провинциального Питера. - Московская звезда, талантливый прозаик и мой друг. Спустя короткое время я уже видела сидящим напротив себя застенчивого человека с нездешней стрижкой и одетого в небрежно-элегантный твидовый пиджак и коричневые башмаки, которые можно было купить только в Италии. Он светился добротой и иронией и, кажется, до сегодняшнего дня сохранил детскую любознательность и способность расположить к себе любого человека. Для меня, закомплексованной и не знавшей никакого другого способа общения, нежели состязание в остроумии, встреча с таким человеком была откровением. Вася по-прежнему остается одним из самых замечательных людей, с которыми мне доводилось водить знакомство. Я читала четыре его книги (подаренные автором): «Затоваренную бочкотару», «На полпути к Луне», «Мой дедушка – памятник» и «Вольтерьянцы и вольтерьянки», а до остальных руки до сих пор не дошли. Он талантливый автор, в отличие от многих своих современников, сберегший до крупицы сошедший на него божий дар.

Вы родились в Питере, долго жили в Америке, сейчас будете жить в Германии. 

Гражданином какой страны Вы себя ощущаете?

Мне трудно думать в терминах гражданства, поскольку я все же воспитывалась в России, где это слово устойчиво носило негативные коннотации. Но мое сердце принадлежит Америке, с которой мне нелегко было сжиться и нелегко было бы расстаться, принуди меня к тому обстоятельства. К счастью, я планирую жить в Германии лишь несколько месяцев в году.

Не связаны ли Ваши планы с желанием быть поближе к родине Канта и ощутить влияние этой страны в процессе завершения книги?

Разве что подсознательно. Я еду в Германию на 9 месяцев, специально отложив для этого периода чтение книг о Канте, написанных по-немецки, я живу там, как, впрочем, и в Америке, достаточно замкнуто и общаюсь лишь с родственниками и друзьями мужа.

Традиционный вопрос «TERRA NOVA»: что вы думаете о русской диаспоре за границей и какую роль она играет в развитии национальной (и мировой) культуры?

Признаться, я точно не знаю, что именно скрывается под этим зонтом. Мне кажется, русская диаспора сыграет свою роль в развитии национальной (и мировой) культуры, если из ее рядов выйдет какое-то количество авторов национального (и мирового) масштаба. Пока она стоит на трех китах (Бродский, Барышников, Ростропович), этой диаспорой не взращенных.

Очень понравилось Ваше фото и рядом с ним – имитирующее фото дочери. Та же прическа, макияж, поворот головы и т.д. Сильное сходство. А насколько похожи у вас характеры? Чем занимается Маша? 

Снимок, который Вам понравился (он же, кажется, попал на обложку моей книги о Довлатове), имеет свою историю. Бродский попросил меня передать какую-то рукопись Сапгиру, назначив с ним свидание в журнале «Нева». Там меня и усадили на фотосессию, в результате чего в моем распоряжении оказались три великолепных фотографии, хотя, к сожалению, я даже не запомнила имени фотографа. Что касается Маши, то ее фотография, вряд ли была задумана как «имитирующая». Скорее, в нее было вложено представление молодой американки о безвкусном макияже и неестественном повороте головы. В нормальной жизни Маша никогда не красится и уж, конечно же, никогда так не стрижется, хотя поворот головы нет-нет да и выдает наше родство, хотя Маша убеждена, что между нами мало общего. Конечно, сидящий во мне деконструктор легко отыскивает в себе то, чего не видит Маша. Как и я, она умеет фокусироваться на том, что ей нравится до упоения и до страсти. Как и я, она живет замкнуто и окружена друзьями, которых можно пересчитать на пальцах одной руки. А убежденность в несхожести, вероятно, коренится в сфере ее желаний. Ей, вероятно, хотелось бы видеть меня деликатн&#